Она вся похолодела и почувствовала слабость в ногах. Кучер спрыгнул с козел и открыл дверь.

– Прошу вас, кузен Рудольф, одумайтесь. Не принуждайте меня! – умоляла Пэнси.

– Вы обвенчаетесь со мной, или мне придется прибегнуть к грубой силе, – заорал он, схватив ее за запястья и сжав изо всех сил.

Пэнси вскрикнула от боли. Она уже почти смирилась со своей участью, но, выйдя из кареты, все-таки озиралась по сторонам. Ни души! Знакомый запах свежего деревенского утра, робкие попытки утреннего ветерка проскользнуть по кронам дубов, щебетание птиц и аромат цветущего клевера наполнили ее сердце щемящей тоской. Вид старинной церкви пробудил в душе так много воспоминаний! Они с отцом часто ходили между могильными плитами фамильного кладбища. Отец держал ее за руку, а она, маленькая девочка, еле поспевала за его широким шагом. Помнила она и то, как сидела в церкви на стуле и болтала ногами, не доставая до пола, когда все молились. Все в прошлом… В фамильном склепе похоронены ее мать и отец. Когда Ричарда казнили, прах его потом развеяли по ветру. Они закопали в землю его меч – если не бренное тело, то дух Ричарда должен покоиться рядом с предками под сенью невысокой норманнской башни, пристроенной к церкви.

Пэнси в мечтах часто видела себя, стоящей в подвенечном наряде, перед алтарем в родовой церкви. Как и любая девушка, она воображала, как войдет под церковные своды, поддерживаемая под руку отцом, как пойдет по проходу, и белые лилии из их оранжереи будут источать нежный аромат, а воздушная вуаль непременно будет ниспадать на лицо, на ее опущенные глаза. Она и жениха представляла себе отчетливо. Вот он стоит за перилами рядом с алтарем и наблюдает за тем, как они приближаются… Правда, лицо его всегда словно находилось в тени, и только недавно черты обрели ясность. Сердце тревожно заныло. Пэнси хотелось разрыдаться. Где же ты, Люций?…

Рудольф грубо схватил ее за руку:

– Идем!

Вот и кладбищенские ворота. Пэнси, вздохнув, покорно пошла за ним и вдруг на аллее, ведущей к церкви, заметила женщину, которая, торопясь, двигалась навстречу. Одета она была неряшливо, должно быть, одевалась в спешке.

– Миледи, миледи! – запричитала она, и Пэнси сразу ее узнала.

– Миссис Бонне, – воскликнула Пэнси. – Как я рада вас видеть!

Жена викария присела в низком поклоне;

– Ох, миледи, когда мне муж сказал, что вы приедете сегодня утром, я едва ему поверила. Вы уж нас извините, что мужа пока нет дома, вы прибыли ранее условленного часа. Муж скоро придет. Не желаете зайти в дом и пропустить стаканчик вина? Вам, наверное, не помешает привести себя в порядок после дороги.

Пэнси поблагодарила женщину и взглянула на Рудольфа, боясь, что он откажется от этого знака внимания в ее честь.

– Стаканчик вина и мне не помешает, – сказал он резко и направился следом за Пэнси и миссис Бонне по дорожке, ведущей к дому викария.

В комнатах было не убрано, перед камином на полу рассыпана зола, И шторы еще не раздвинуты. Миссис Бонне засуетилась, бросилась поправлять подушки на диване, одергивала скатерть на столе и все извинялась за беспорядок.

– Если бы я пораньше узнала о вашем приезде, леди Пэнси! – без конца повторяла она. – Мой муж сообщил мне, когда я уже спать ложилась. Это так на него не похоже. Наверное, мистер Рудольф приказал ему помалкивать. Мой муж не привык рано вставать, все боялся проспать и попросил меня разбудить его пораньше, до вашего приезда. А под утро, часа два тому назад, прибежал младший Томми Ходж и сказал, что дедушка умирает и его нужно соборовать. Вы, миледи, помните старого Якоба Ходжа? Пятьдесят лет был кузнецом. Теперь-то в кузне его племянник.

– Конечно помню, – ответила Пэнси.

– – Ничего себе никогда не позволял, ну разве элем любил побаловаться, когда урожай собирали, – вспоминала миссис Бонне. – Да уж должен бы и вернуться мой благоверный, хотя старый Якоб и в мир иной не отойдет спокойно. Всю жизнь был воителем, так что костлявая еще помучается с ним.

Пока она сбивчиво все это объясняла, на столе появилась бутыль с вином, а когда Пэнси от вина отказалась, миссис Бонне принесла стакан молока.

И получаса не прошло, как появился викарий. Рудольф во время его отсутствия бросал нетерпеливые взгляды в окно, а Пэнси успела привести себя в порядок и даже сполоснула руки. Миссис Бонне так и не закрывала рта, все говорила и говорила, что было весьма кстати, поскольку это избавляло Пэнси от необходимости скрывать волнение и отчаяние, которые охватывали ее с каждой минутой все сильнее.

Она уже хотела позвать супругов на помощь, но потом передумала: разве они могли ей помочь, к тому же гордость и достоинство удерживали ее от этого шага. Как она могла рассказать этим простым доверчивым людям о низком поступке Рудольфа? Все-таки он был ее кузен, а чета Бонне уважала род Вайнов с тех пор, как на них возложили обязанность служить в приходе, который опекал ее отец. Они, очевидно, находились под впечатлением ошеломляющего известия: в Стейверли появится новый хозяин! Да и что могли сделать седовласый священник и его добрейшая щебетунья-жена? Рудольф не спускал с Пэнси глаз, готовый пресечь любые попытки к бегству.

В какой-то момент у нее даже мелькнула мысль запереться в комнате и послать миссис Бонне за подмогой в деревню. Но и от этой затеи пришлось отказаться. Деревня далеко, и пока толстушка Бонне доберется до нее, Рудольф с кучером взломают окна и двери в два счета. К тому же было верхом неприличия открывать простым людям семейную тайну. Не подобает признавать открыто, что в их знатном роду появился выродок…

Нет, похоже, ничего сделать нельзя! – совсем отчаялась Пэнси, когда брела за викарием и Рудольфом по аллее, ведущей к церкви.

В церкви было тихо и торжественно. Солнечный луч пробивался через витраж над алтарем, рассыпаясь разноцветными огоньками. Пэнси подумала вдруг, что отец смотрит с небес и видит, как она идет по проходу, становится рядом с Рудольфом и ждет, когда появится из ризницы викарий в праздничном облачении и с молитвенником в руках.

Она взывала о помощи, обращаясь с мольбой к Всевышнему. С надеждой взглянула на Рудольфа, не одумается ли в последний миг, не пробудится ли в нем сострадание и благородство, но тщетно, на его губах блуждала самодовольная улыбка, и в то время, как он смотрел на нее сверху вниз, она инстинктивно поднесла руки к груди, чтобы он даже взглядом не мог коснуться белизны нежной кожи, приоткрытой вырезом бального платья.

– Ты дьявольски хороша! – сказал он, приглушив хриплый от желания голос.

Пэнси совсем не занимало, как она выглядела в белом атласном платье на фоне серых каменных стен. Она надеялась на то, что Рудольф опомнится, побоится осквернить таинство брака. В это время викарий вышел из ризницы и направился к ним, готовый приступить к церемонии бракосочетания. Пэнси мгновенно осознала, что сейчас произойдет непоправимое, метнулась в сторону, но Рудольф, ловкий и цепкий, успел схватить ее за руку и притянул к себе, поддерживая под локоток.

Викарий открыл молитвенник и начал службу. Пэнси стояла и не понимала его. Слова доносились будто из другого мира, она ощущала лишь боль в руке – Рудольф с каждой минутой сжимал ее все сильнее, и девушкой овладело полное безразличие.

– Повторяйте, дитя мое, за мной. Что же вы молчите? – услышала она. – Повторяйте: «Я, Пэнси Чэмейн…»

Пэнси пыталась, открыв рот, повторять за ним, губы шевелились, но ни звука не вылетало из них… Рудольф и викарий смотрели на нее во все глаза, не понимая, что происходит. Священник молчал, молчал и Рудольф, но сдавил руку так, что она готова была уже закричать от боли, как вдруг в эту тишину ворвался цокот копыт, кто-то вбежал в церковь и побежал по проходу. Пэнси услышала звон шпор и в тот же миг поняла, кто пришел. Сердце вздрогнуло, забилось, снова замерло…

– Остановитесь!

Голос Люция, раскатистый и громкий, отталкиваясь от стен, понесся вверх, к сводам, оттуда к алтарю, и шпоры на высоких до колена сапогах позванивали, наполняя сердце Пэнси веселой мелодией.

– Люций, любимый, успел!… – шепотом произнесла Пэнси.

И он услышал ее. Пэнси бросилась к нему, и Люций заключил девушку в свои объятия.

– Что все это значит? – спросил викарий, придав голосу строгость, как и подобает, ибо происходило нечто непонятное, что нарушало торжественность и благостность венчания.

– Это значит, – громко сказал Рудольф, – что на нашем венчании будет свидетель. Этот человек явился помещать нам, однако он опоздал.

– Но вы же еще не дали согласия, – обратился Люций к Пэнси не спрашивая, а скорее утверждая.

– Нет, не дала, – произнесла счастливая Пэнси. – Я молилась, моя молитва услышана, и вы появились.

– Он не должен был появляться здесь! Он разбойник, злодей, вор, и вы, викарий, обязаны продолжать службу! – выкрикивал Рудольф в запальчивости.

Викарий долго смотрел на Люция близорукими глазами.

– Господи, да это же мистер Люций Вайн! – взмахнул он руками. – Я давно не видел вас, сэр, но не могу же я ошибиться?

– Вы не ошиблись, викарий, – подтвердил Люций. – Я в самом деле Люций Вайн, тот самый, кого вы видели последний раз двенадцать лет назад.

– А мне говорили, что вас нет в живых. Ну да, мистер Рудольф не далее как вчера мне сказал, что вы окончили свои дни на эшафоте.

– К сожалению, мой кузен в данном случае выдавал желаемое за действительное, – усмехнулся Люций.

– Ладно, хватит болтать, – резко бросил Рудольф. – Я настаиваю, викарий, на том, чтобы вы продолжили прерванную церемонию.

– Если кто здесь и болтун, то это вы, – сказал Люций. – Неужели вам не ясно, что теперь никто не заставит Пэнси насильно идти под венец?

– Не вам тут распоряжаться, и уж, конечно, не мной! – вскричал Рудольф и выхватил из ножен шпагу,

Пэнси вскрикнула. А Люций и с места не сдвинулся, лишь сделал знак рукой – и тут же два разбойника вбежали в церковь и стали по обе стороны от Рудольфа, зажав его словно в тисках, Они будто только ждали сигнала, а вбежав, немедленно сняли шляпы и поклонились, как бы принося извинения за то, что посмели войти в святой храм в головных уборах. Маски, однако, не сняли.