Егор прячет мобильник в карман и седлает снегоход, с ревом вспарывая свист метели.

Снег мягко стелется под лыжами снегохода, спрятав под собой колдобины и рытвины. Ехать одно удовольствие, только видимость паршивая, а Егор забыл надеть очки. И глаза уже устали всматриваться в подсвеченный снежный туман, надеясь выискать ту, что застряла где—то по дороге. Черный внедорожник на повороте с трассы он замечает далеко не сразу, а когда видит, отчетливо понимает – к машине не подъехать. Та встряла со всего маху капотом в так и не залатанную яму. Снегом ее прировняло малость, и не заметить. А тот, кто не знает местности – не объедет. И злость пенит кровь. Ругаясь, Егор спрыгивает в еще мягкий снег, перекидывает через плечо рюкзак с предметами первой необходимости: кое—какими инструментами, рацией, продуктами и аптечкой, — и широкими шагами двигает к джипу. И страх подстегивает, сжимает в тиски внутренности, мешает мыслить здраво. В голове только одна мысль: «Только бы жива». С остальным он справится. На этом же чертовом повороте и убиться легко. Две недели назад Егор сам на этой яме свой «Шевроле» угрохал. А Живолуп, сволочь такая, а по совместительству и голова местный, залатать яму пообещал, а сам на новогодние каникулы укатил. Вернется, Егор ему самолично шею свернет, но прежде заставит дорогу отремонтировать. И начхать, что зима и снег. Пусть хоть сам асфальт укладывает, скотина.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Злясь на себя, Живолупа и несносную погоду, швыряющую в лицо колкий снег вперемешку с градом, Егор пригибает голову и, смотря под ноги, добирается до застрявшего внедорожника. В паре шагов сбрасывает рюкзак и всматривается в темное нутро машины. И только теперь замечает слабый свет магнитолы, а в затянутое ледяной коркой лобовое стекло – ее, живую и разговаривающую по телефону. Спасибо понатыканным по трассе фонарям – светло вокруг, хоть и снежно.

Чувствуя неимоверное облегчение, Егор подходит к водительской дверце, которая в пригодном состоянии и в снегу не увязла, а, следовательно, откроется, снимает перчатку и костяшками пальцев стучит по стеклу. Спустя несколько секунд то с тихим жужжанием опускается и Егор видит прямо перед собой широко распахнутые от удивления и узнавания серо—голубые глаза, в темноте кажущиеся чернее ночи. С тревогой Егор ощупывает девушку взглядом: от лица до ничем не придавленных ног, — убеждаясь, что цела. И напряжение, державшее его в ледяных оковах несколько последних часов, схлынуло таким нереальным облегчением, что он стягивает шарф, скидывает на спину капюшон и, с трудом сдерживая рвущиеся на волю самые важные слова, бросает привычно—насмешливое:

— Баронесса и без кареты. Нонсенс. Миледи, где пажей растеряли, а?

Он довольно скалится, глядя в ее прищуренные глаза, и вдруг замечает в них усталость. И понимает, что зря все он это затеял. Вымотал девчонку, перепугал, а напоследок еще и привычную скотину редкостную включил. Или как там она его называла в последнюю встречу? Конь педальный? Вот это точно про него сегодня. Егор нутром чует – пошлет она его сейчас лесом, запрется в своем джипе и братца на помощь позовет. С ним вон как раз и болтает. Он уже мысленно приготовился убеждать ее, чтоб не дурила, как она его удивляет.

Коротко, с нежной улыбкой на тонких губах, прощается с братом, вздыхает, уронив голову на скрещенные на руле руки, и говорит устало. Долго говорит, наверняка надеясь, что он ни словечка не поймет из ее монолога на немецком. Он бы может и не понял, вновь пораженный, каким низким и сексуальным становится ее голос, когда она разговаривает на родном языке, но уж слишком откровенны ее слова. И слишком неправильные для их отношений. И от этой неправильности, а еще от того, как для нее важен тот, ради кого она пожертвовала своим теплым и уютным вечером, Егор начинает злиться.

— Вылезай, — командует он и перехватывает ее пронзительный взгляд, до краев наполненный иррациональным страхом. Почему? И осознание приходит молниеносно – боится собственного откровения перед ним. Каким—то шестым чувством, не иначе, Егор понимает – покажет, что услышал ее – потеряет навсегда. А без нее он сдохнет. И он снова прячет собственные чувства за привычной маской скотины и хама.

И Карина не остается в долгу, возвращая ему его колкости. Но с трудом как—то, словно и правда устала. Бурчит что—то, но покорно выбирается из машины и тут же попадает в снежный вихрь. Зажмуривается, сжавшись в тугой комок, и задыхается от ветра и снега. Твою мать! Рывком притягивает к себе девчонку, вжимает в себя, носом уткнувшись в ее макушку. Жадно втягивает ее дурманящий аромат, пропуская по венам, словно чистый яд. И держит. Надышаться ею не может. А Карина притихает в его руках. Ненадолго. И с утихнувшим ветром отшатывается от Егора, а он сжимает кулаки, загоняя поглубже неконтролируемое желание податься за ней, обнять так, чтобы уже не выбралась. И дышать. Ею дышать, как воздухом. А она хмурится, смотрит исподлобья и ногами переступает. И только теперь Егор замечает на ней кожаные сапожки на шпильке, совсем не для такой погоды.

Ругается вполголоса. И не сдерживается от скрутившей все нутро злости на нее и ее беспечность. Она бы еще босиком по снегу вышагивала.

Только она легко парирует все его обвинения и лишь ее собственная злость, прорывающаяся в резком тоне, примиряет Егора с дурью этой девчонки. Качает головой, вытянув ее из сугроба, отлепляет от машины. И она упорно идет следом, а потом долго не может взобраться на снегоход. Сперва замирает ошарашенная увиденным, а после теряется. И вдруг становится маленькой и хрупкой, ищущей опоры и поддержки. Снова ругнувшись, Егор ловко подсаживает ее на сидение. Сам садится за руль. Выдыхает, прикрыв глаза. Считает до трех, попутно за спиной нащупывая холодные ладошки Карины. Кладет их себе на живот и на долю секунды замирает, ожидая очередной «шпильки» в свой адрес, но лишь чувствует, как Карина крепче обнимает его, прижимаясь к его спине всей собой. Егор выдыхает и  рвет с места своего «снежного зверя».

До его дома добираются быстро. Но Карина продрогла совсем, трясется, в бесполезной попытке согреться растирает плечи и едва не подпрыгивает на месте, пока Егор загоняет снегоход в гараж. Ждет терпеливо. И молчит все время. Даже недовольства во взгляде нет, только усталость. Похоже, у его девочки сегодня вечер испытаний.

Но в доме испытание ожидает его самого. У Карины пальцы замерзли так, что не слушаются. Егор видит, с каким трудом она пытается пальто расстегнуть, но пальцы дрожат, не слушаются. Словно задеревенели. И злость прорывается в каждом ее рваном движении. Егор качает головой.

— А попросить не судьба, да, миледи? — вздыхает, перехватив ее ладошки. Она закусывает губу и смотрит недовольно, почти с ненавистью. Егор усмехается. Ничего, он уже привык. Зато так она более—менее на себя похожа, а то заморожена, что Снегурочка точно. И все же его помощь она принимает. Егор снимает с нее пальто, вешает на крючок вешалки, так же легко избавляет ее и от промокших насквозь сапог. А ноги совсем ледяные!

— Карина, мать твою, — рычит, злясь. Она вздрагивает, к стене отступает, но Егор подхватывает ее на руки.


— Ты что творишь, Плахотский?! — хрипит продрогшим горлом. Вся замерзла, дурочка. Привыкла по своим балам рассекать. А тут не дворец, а метель лютая.

— Не дергайся, — приказывает, когда она брыкаться пытается. — А то не дай Бог уроню… а ты девушка хрупкая, сломаешь еще чего, будешь потом месяца три в моем обществе подыхать, — и осклабился, явно изумив уставившуюся на него Карину.

— Куда ты меня тащишь? — смирившись, спрашивает принцесса, когда он поднимается по лестнице, перешагивая через ступеньку.

— Отогревать тебя буду, Снегурочка, — хмыкает, толкнув дверь в ванную. — Глядишь, оттаешь – подобреешь.

Ставит прямо в ванну и открывает кран. Карина взвизгивает, когда горячая струя попадает на ноги. Но на парующую воду смотрит так, будто восьмое чудо света открыла.

— Раздевайся, — останавливает Егор ее попытку усесться в воду прямо в одежде.

Не отрывая взгляд от текущей воды, она стягивает с плеч пиджак, отбрасывает его в сторону и принимается расстегивать блузку. С мелкими пуговицами у нее вообще полный швах – пальцы по—прежнему не слушаются.

— Давай я, — предлагает вдруг севшим голосом. У него от ее непрошеного стриптиза мысли разом испарились, оставив лишь одно голое желание.

Она приходит  в себя, когда Егор берется за последнюю пуговку, мысленно порадовавшись, что их так много – есть время взять себя в руки. В те самые, что остановлены мягко, но настойчиво. И касание током по оголенным нервам. Она сама вздрагивает, обхватив его запястье с полоской шрама.

И взгляд глаза в глаза. Твою мать! Как же она на него смотрит! Искушающе. И глаза – омуты черные. Такие же, как озеро за лесом. Манящие, но опасные. Подернутые дымкой…желания? Но понять Егор не успевает. Карина встряхивает головой, выпустив его руку, лицо растирает, качая головой, словно убеждает себя в чем—то мысленно. А спустя удар сердца вскидывает на него ясные синие глаза.

Дерзкие и колкие.

— Плахотский, ты совсем офигел? Вали отсюда!

— А как же стриптиз? — и рожу невинно—обиженную состряпал в два счета.

— Облезешь, — огрызается, запахнув блузку, и чуть ли не молнии в него метает. 

— Да чего я там не видел, — фыркает в ответ и, подмигнув неожиданно растерявшейся Карине,  выходит из ванной, тихо посмеиваясь.

Глава 3.

Декабрь. Год назад.

Только бы не упасть. Только бы не упасть.

Единственная мысль, бьющая по вискам, пока я балансирую на обледеневшей дорожке. Делаю еще шаг, и каблук попадает в трещину во льду, ногу выворачивает, тело покачивается назад. В попытке удержаться на ногах, взмахиваю руками и удачно вцепляюсь в чье—то плечо.