Уоррингтон пожал плечами. Ему тоже казалось странным, что Дуг Фортнэм не только женился на Норе, в конце концов освобожденной после нескольких лет, проведенных в плену у беглых рабов, но даже удочерил ее ребенка, который был зачат от одного из бунтовщиков. Саму же девочку он считал довольно симпатичной. Наверное, в детстве она была очень милой. Дуг, очевидно, просто не решился разлучить мать и дочь. У этого мужчины было слишком доброе сердце, и соседи в округе Кингстона уже давно пришли к единому мнению: когда-нибудь он поплатится за чересчур снисходительное отношение к чернокожим…

Ландо миновало плантацию Холлистеров. Несколько рабов высаживали сахарный тростник. Мужчины почти не поднимали голов, и Уоррингтон с удовольствием отметил это. В конце концов, эти парни тут не для того, чтобы ротозейничать и глазеть по сторонам. Уоррингтон кивнул надсмотрщику, выражая одобрение. Крепкий шотландец сидел на лошади, держа ружье и плеть наготове и иногда пуская их в ход. Этот человек хорошо выполнял свою работу, и, казалось, одного его присутствия было достаточно, чтобы внушать черным смертельный страх. К тому же он явно не одобрял песнопений! Некоторые надзиратели считали, что урожай будет более высоким, если рабы будут махать своими ножами-мачете в такт своим же песням. Из Каскарилла Гарденс иногда тоже доносилось пение. Однако Уоррингтон этого не понимал. Он любил покой — хотя бы потому, что его супруга говорила слишком много. Сейчас она, однако, молчала с недовольным видом. Казалось, леди Люсиль все еще жалела, что согласилась принять участие в этом празднике, и пребывала в состоянии между недовольством и любопытством.

Однако затем тишина все же была нарушена. Когда карета Уоррингтонов пересекла границу плантации Каскарилла Гарденс, на одной из боковых дорог раздались быстрые удары копыт и послышался чей-то громкий смех. Кучер Джимми резко остановил лошадей. Возмущенная леди Люсиль напустилась на него — она едва не упала с сиденья.

Уоррингтон отнесся к случившемуся гораздо спокойнее. Если бы кучер не затормозил так резко, ему вряд ли удалось бы избежать столкновения с двумя всадниками, чьи лошади проскочили через дорогу как раз перед ними. Изящная белая лошадь, на которой сидела девушка в дамском седле, как раз обогнала другого коня, который был намного крупнее. Молодой человек, отчаянно подгонявший своего коня, на ходу прокричал извинения, обращаясь к Уоррингтонам. Белая лошадь между тем скрылась из виду.

Уоррингтон фыркнул.

— Это молодой Кинсли, — пробормотал он.

— И дочь-полукровка Фортнэмов, — желчно добавила Люсиль. — Какой скандал! Я же говорила… Мы не должны это поощрять.

Уоррингтон пожал плечами.

— И тем не менее мы будем наслаждаться этим вечером, — успокоил он жену. — Ну, а теперь езжай, Джимми! Чтобы избавиться от испуга, мне понадобится добрый глоток рома из сахарного тростника. Или ромового пунша.

О рецепте пунша, приготовляемого поварихой Фортнэмов, ходили легенды, и у Уоррингтона при воспоминании об этом напитке потекли слюнки. Дочь Фортнэмов действительно радовала глаз, даже когда скакала галопом на лошади. Без сомнения, еще приятнее будет понаблюдать за ней позже, во время танцев. Уоррингтон спросил себя, не будет ли он выглядеть глупо, если пригласит девушку на менуэт…


— Разве я вам не говорила? Аллегрия резвее, чем ваш гнедой жеребец. Пусть даже его предки были скаковыми лошадьми. Аллегрия восточных кровей, она внучка Дарли Арабиана…

Деирдре Фортнэм сразу же заговорила со своим спутником, как только они заставили лошадей перейти на шаг после пересечения финиша — места, где дорога переходила в вымощенный камнем подъезд к Каскарилла Гарденс. Маленькая белая кобыла выиграла импровизированные скачки с большим преимуществом.

Квентин Кинсли, долговязый рыжеволосый спутник Деирдре, слегка искривил рот. Ему было трудно смириться со своим поражением.

— При этом, однако, играет роль и то, что вашей лошади приходится нести на себе не большую тяжесть, — парировал он. — Потому что вы, мисс Фортнэм, вряд ли весите больше, чем перышко. Самое прекрасное перышко самого трогательного колибри, который когда-либо появлялся в нашем островном мире…

Юный Кинсли подкрутил свои модные усы «мушкой» и одарил девушку улыбкой. Галантные речи удавались ему намного лучше, чем верховая езда, да и, честно говоря, лошади его совершенно не интересовали. Его привлекала Деирдре Фортнэм.

Квентин много поездил по свету. Его семья дала ему традиционное английское образование и, сверх того, подарила путешествие по Европе. Но нигде он не видел девушки прекраснее, чем дочь его соседей. Взять хотя бы ее кожу — сливки с несколькими каплями кофе. Нежная, шелковистая… Квентин мечтал прикоснуться к ней. А необыкновенные волосы Деирдре…Черные, но не гладкие и даже не волнистые. Они были намного тоньше, чем у чернокожих, которых он знал, и спадали каскадом маленьких курчавых колец на плечи. А глаза, окруженные волнующими длинными, темными, как ночь, ресницами! Очи Деирдре казались изумрудными. И к тому же излучали огонь! Как сейчас, когда Деирдре бросила на него взгляд.

— Эй, это звучит так, как будто я была всего лишь декорацией! — возмущенно воскликнула она. — Аллегрия любит чувствовать наездника! Вы можете попробовать проехаться на ней. Но предупреждаю: если вы не умеете хорошо ездить верхом, вам не удастся остановить Аллегрию до самого Кингстона!

Девушка погладила шею своей кобылы, которая вообще-то казалась совершенно спокойной и безобидной. Кинсли был уверен в том, что Деирдре преувеличивает. Но на самом деле он и подумать не мог, что эта маленькая лошадь способна развивать такую бешеную скорость, какую она только что продемонстрировала.

— Я преклоняюсь перед вашим искусством наездницы, равно как и перед вашей красотой! — заявил Кинсли с виноватой улыбкой и наклонил голову.

Он с удовольствием снял бы перед девушкой шляпу, но свою треуголку он потерял в самом начале этой дикой скачки. Придется послать на поиски какого-нибудь раба.

Деирдре направила лошадь вокруг дома своих родителей — впечатляющего строения в колониальном стиле, которое в детстве напоминало ей замок. На нем были башенки, веранды и балконы, выкрашенные в синий и желтый — любимые цвета ее матери — и украшенные искусной резьбой по дереву. В Каскарилла Гарденс обучали столяров, плотников и резчиков по дереву. Здесь у рабов было гораздо больше детей, чем на других плантациях — Дуг Фортнэм с уважением относился к бракам между слугами. Он не разлучал семьи, отказываясь продавать отцов, матерей и их детей отдельно друг от друга. Точнее говоря, Дуг вообще не продавал своих рабов. Тот, кто родился в Каскарилла Гарденс, имел право здесь жить. И это было разумное решение — благодаря ему никто из чернокожих не пытался сбежать. Однако всех этих молодых людей надо было чем-то занять…

Деирдре и Квентин ехали рысью вдоль сада Фортнэмов, который окружал обширное, уже по-праздничному украшенное поместье. Помещения Каскарилла Гарденс, предназначенные для приема гостей, переходили в летние постройки. В хорошую погоду широкие двери танцевального зала были открыты и гости могли сидеть снаружи или гулять среди деревьев и цветочных клумб. Норе Фортнэм очень нравилась флора Ямайки. Она гордилась тем, что ей удалось вырастить в своем саду несколько видов орхидей. Нора лелеяла кусты аккары и терпела даже вездесущую, выраставшую до десяти метров каскариллу, давшую название плантации. Огромный гибискус возвышался над садом, отбрасывая тень. Сейчас на его ветвях висели разноцветные фонарики.

— Разве это не чудесно? — радовалась Деирдре, указывая на них. — Сад я украсила еще вчера, вместе с девочками и братьями. Вы видите красный фонарик там, наверху? Это мой, я сама его сделала!

— Очень… мило… — сдержанно ответил Кинсли. — Однако вам не следовало портить свои руки работой…

В семье Квентина леди в лучшем случае просто наблюдали за работой рабов, украшающих сад. И уж совершенно точно не стали бы лично участвовать в изготовлении цветных фонариков.

Деирдре вздохнула.

— Мне следовало бы носить перчатки, — сказала она с виноватым видом, взглянув на свои пальцы, которые перебирали поводья Аллегрии, тем самым подбадривая кобылу. — Я просто всегда об этом забываю. Причем мозоли появляются скорее от верховой езды и от работы в саду, чем от складывания бумаги. Но это не имеет значения. «Работать не стыдно», — так говорит мой отец…

Дуг Фортнэм в молодые годы сам оплатил свою поездку по Европе, зарабатывая деньги на полях и в каменоломнях. В конце концов он нанялся на корабль простым матросом, чтобы вернуться на Ямайку.

Деирдре на короткое время пустила лошадь галопом, чтобы быстрее добраться до конюшен. Вид украшенного сада напомнил ей о том, что она давно уже должна была не сидеть на лошади, а переодеваться и готовиться к вечеру. В конце концов, это был ее день — Фортнэмы праздновали ее восемнадцатилетие.


В конюшнях уже давно все было готово к приему гостей. Квадво, старший конюх, ожидал кареты у входа, чтобы приветствовать гостей и принимать у них лошадей. При этом он не упустил возможности нарядиться в традиционную ливрею старшего домашнего слуги: голубой костюм с желтыми отворотами у воротника и на рукавах. К ливрее он надел белый напудренный парик. Деирдре считала, что в этой ливрее Квадво выглядит скорее смешно, но ему, по всей видимости, это одеяние очень нравилось. Квадво имел обыкновение расхаживать с величественным видом и открывать дверцы карет изящным движением руки. Кроме того, он кланялся, подражая лакеям, прислуживавшим при дворе Короля-Солнца. Видимо, кто-то когда-то показал ему, как это делается, и Квадво находил в этом удовольствие, хотя его господа не очень-то следовали церемониям.

В остальном его поведение ни в коей мере нельзя было назвать раболепным. Напротив, Квадво, являясь «буша», как называли черных бригадиров на ямайских плантациях, представлял интересы подчиненных ему рабов. Дуг Фортнэм ценил его как посредника между чернокожими и их хозяевами. Кроме того, Квадво был человеком-обеа, то есть духовным главой рабов на плантации. Однако это держалось в строгом секрете. Среди белых людей культ обеа подвергался насмешкам и на плантациях обычно был запрещен. Рабы ночью тайком прокрадывались на свои церемонии. Дуг и Нора Фортнэмы никогда бы не признались своим соседям в том, что терпимо относятся к собраниям чернокожих, однако они фактически закрывали глаза на это и великодушно не замечали, если какая-нибудь курица исчезала, став жертвой для богов обеа…