— Она плохо слышит, — пояснила молодая. — Все ее зовут Мать Гобры.

— Сколько же у тебя детей, Мать Гобры? — снова обратилась к ней Профулла.

— Так, конечно, хорошо, когда человек добрый, — ответила та. — Как же иначе?

Профулла покачала головой.

— Ты какой касты? — поинтересовалась она.

— Да, на базар могу ходить часто, — невозмутимо заявила старуха. — Когда пошлешь, тогда и пойду.

— Я спрашиваю тебя, ты кто такая?

— А зачем тебе другая? Я одна со всем управлюсь. Вот только два дела мне не под силу.

— Какие же? — полюбопытствовала девушка.

У старухи неожиданно прорезался слух.

— Какие? Не могу воду носить — поясница у меня слабая — и стирать. Придется тебе тут самой постараться.

— А остальное все сможешь? — спросила Профулла.

— Посуду мыть тоже должна будешь ты.

— Ладно. А ты-то что делать будешь?

— Да вот еще, мести дом и обмазывать стены я тоже не гожусь.

— А чем же ты станешь заниматься? — удивилась Профулла.

— Как чем? Всем, чем прикажешь. Фитиль для светильника могу свернуть, воду из кувшина вылить, лист грязный, как поем, выброшу. А главное — за покупками ходить стану.

— А считать ты умеешь?

— Да ведь я старая, мать моя, глухая и соображаю плохо, куда уж мне! Но ты не беспокойся. Что мне ни дашь, все истрачу Тут уж тебе обижаться на меня не придется, можешь мне поверить.

— Ну, видно, и впрямь другой такой способной, как ты, не найти, — заметила Профулла.

— А ты и не ищи, мать моя, — ответила Мать Гобры. — Не беспокойся о других, думай лучше о себе.

— А тебя как зовут? — обратилась девушка к молодой женщине.

— Не знаю, — вздохнула та.

— Как не знаешь? — улыбнулась Профулла. — Ведь дали же тебе родители какое-то имя?

— Может быть, и дали, — согласилась женщина. — Да мне оно неизвестно.

— Как же это так?

— Меня украли у отца с матерью еще ребенком, я совсем несмышленышем была.

— Вот как! Но ведь потом тебя как-то называли?

— О да, меня звали по-разному.

— И как же?

— Как? Ну, например, Постылая, Несчастная, Бедняга, Грязнуля…

— Кто меня называет постылой, сам постылый, — неожиданно вмешалась Мать Гобры. Она снова было оглохла, однако стоило произнести знакомые слова, как старуха сразу обрела слух. — Кто ругает несчастной, сам несчастный, а кто обзывает «бесплодной» — сам бесплодный.

— Я не говорила «бесплодная», — засмеялась молодая.

— Говорила или нет — не важно, — сердито проворчала старуха. — Да и почему тебе не сказать?

— Не волнуйся, — со смехом успокоила ее женщина с неизвестным именем. — Мы обо мне говорили, а не о тебе.

— Значит, не обо мне? — обрадовалась Мать Гобры. — Ну тогда продолжайте, беседуйте себе на здоровье. Ты, мать моя, не обращай на нее внимания, — наставительно заметила она Профулле. — Очень уж бойка на язык эта брахманка. Но ты не сердись.

Такая резкая смена настроений старухи — переход от яростной самозащиты к великодушной снисходительности — позабавила ее слушательниц.

— Значит, ты брахманка? — спросила Профулла молодую незнакомку. — Что же ты мне сразу не сказала? Я ведь не совершила тебе пронам!

Она встала и поклонилась ей, поднеся сложенные ладони к груди.

Женщина благословила ее и сказала:

— Отец у меня действительно, говорят, брахман, но я не жена брахмана.

— Почему? — удивилась Профулла.

— Не нашлось, видно, его для меня, — невесело пошутила новая подруга.

— Значит, тебя не выдали замуж? — догадалась девушка. — Как же так?

— Тех, кого крадут в детстве, замуж не выдают, — объяснила ей собеседница.

— И ты по-прежнему живешь у своих похитителей?

— Нет, они потом продали меня одному радже.

— Почему же он не позаботился о тебе?

— Сын раджи собирался пристроить меня, да только свадьба должна была быть тайной.

— Он сам имел на тебя виды? — сообразила Профулла.

— Этого я тоже до времени не могу сказать тебе, — уклонилась от ответа ее собеседница.

— Что же произошло с тобой потом?

— Я поняла его замысел и сбежала.

— А потом?

— У меня имелись драгоценности — мне подарила их старшая рани. Я прихватила их с собой и попала в руки разбойников. Они подчинялись Бховани Патхоку. Он узнал мою историю и не только не отобрал у меня украшения, но еще добавил новых. Он взял меня к себе, заменил мне отца и решил мою судьбу.

— Как же?

— Всю меня отдал великому Кришне.

— Как это — всю? — не поняла Профулла.

— Да так, вместе с моей молодостью, красотой, моей душой. Теперь он — мой господин.

— Выходит, великий Кришна вроде бы твой муж? — уточнила Профулла.

— Да, — ответила незнакомка, — потому что тот, кто владеет нами, и есть наш муж.

— Не знаю, — вздохнула Профулла. — Наверное, ты так говоришь потому, что не замужем. Имей ты мужа, ты не променяла бы его на Кришну.

Ах, бедный неразумный Броджешор! Слышал бы он эти слова!

— Все женщины могут принадлежать Кришне, — наставительно заметила молодая красавица. — Он всем доступен, потому что беспределен в своих проявлениях и качествах — молодости, могуществе…

Что могла возразить неграмотная Профулла ученице Бховани Патхока? Но если бы на ее месте оказался знаток индуизма — учения, которое в толковании супружеской любви занимает особое место среди всех религий, он напомнил бы своему собеседнику, что поскольку человек своим ограниченным умом не в состоянии познать беспредельного всевышнего, существующего в виде абстрактного абсолюта, индус осознает его в более конкретной форме бога Кришны. А так как муж для женщины конкретнее бога, любовь к нему для индуски — первая ступенька приобщения к создателю, и, следовательно, муж для нее тоже бог.

— Мне, сестра, не понять твои ученые речи, — проговорила непросвещенная Профулла. — Скажи лучше, как тебя зовут?

— Бховани-тхакур дал мне имя Ниши. Ниши — сестра Дибы. Я тебя потом познакомлю с Дибой. Но ты слушай дальше. Раз создатель — наш высший господин, великий Кришна — всеобщий бог, а муж — личный бог каждой женщины, то, значит, ей приходится поклоняться двум божествам одновременно. Что же останется тогда от ее преданности, если ее делить на двоих?

— А разве женская преданность и любовь не безграничны? — возразила Профулла.

— Любовь — да, — ответила Ниши, — но не преданность. Любовь и преданность не одно и то же.

— Не знаю, — неуверенно проговорила ее собеседница. — Я еще не разобралась в этом. Для меня оба эти чувства новые.

Слезы навернулись у нее на глаза и потекли по щекам.

— О, тебе, сестра, видно, пришлось нелегко, — воскликнула Ниши. Она обняла Профуллу за плечи и вытерла ей глаза. — Я не знала этого, — заметила она, воочию убеждаясь в том, что именно с преданности мужу начинается у женщины преданность богу.

14

Броджешор хорошо ездил верхом. У него был свой скакун, и в ту самую ночь, когда Дурлобх Чакраборти похитил Профуллу из дома ее матери, Броджешор, как только домашние заснули, вскочил на коня и отправился в Дургапур, намереваясь до утра вернуться обратно. Дом своей жены он нашел пустым, окутанным мраком. Соседей, чтобы спросить о его обитательнице, поблизости не оказалось, и он решил, что Профулла, не выдержав одиночества, отправилась к кому-нибудь из своих родственников. Он не рискнул задержаться дольше и поспешил домой, опасаясь, как бы отец не хватился его.

Прошло несколько дней. Жизнь в семействе Хорболлоба шла по заведенному порядку, каждый занимался своим делом. Один Броджешор не находил себе места. Сначала никто не догадывался о его состоянии, но вскоре мать заметила, что с сыном происходит неладное: он плохо ел — молоко оставалось нетронутым, и даже до такого лакомства, как рыбья голова, сын едва дотрагивался. «Неспроста он есть не хочет», — подумала она и решила, что сын страдает несварением желудка. Тогда она начала пичкать его разными снадобьями, лимонами и отварами, а когда и это не помогло, заговорила о лекаре. Но Броджешор и слышать об этом не хотел и на все уговоры отвечал шутками. Он достаточно легко успокоил свою мать, но отделаться от старой Брахмы ему оказалось непросто.

— Послушай, Бродж, — спросила она его, — почему ты не глядишь на Нойан?

— А чего на нее глядеть? — улыбнулся Броджешор. — Ходит мрачная, как туча, да еще громы с молниями мечет.

— Ну, бог с ней, — промолвила сводная бабушка. — Пусть сама о себе беспокоится. Ты мне скажи лучше, почему есть перестал?

— Плохо готовишь, — сдерзил Броджешор.

— Но я всегда так готовила! — возразила старушка.

— Теперь ты сама себя превзошла.

— А молоко почему отставляешь? Я, что ли, его делаю?

— Коровы испортились. Скверное молоко дают, вот я и не пью.

— А о чем ты думаешь целыми днями?

— О том, как бы поскорей от тебя отделаться и отнести тебя к Ганге.

— Многие так говорят, — заметила старушка. — Только ты не торопись. Придет время, и снесешь меня к реке. — Она вздохнула. — Не увижу больше я своего деревца тулси! Но что поделаешь! Скажи, однако — неужели ты от этой мысли так исхудал?

— Да как не исхудать! — воскликнул Броджешор. — Легко ли думать об этом?

— А о чем ты страдал давеча возле пруда, когда собирался омовение совершить? Глаза полны слез были!

— Думал, вернусь в дом — и придется мне снова есть твою стряпню. Как тут не заплакать!

— Пускай тогда Шагор хлопочет на кухне, — предложила Брахма. — Вот приедет, пусть и стряпает. Станешь есть?