– Их, скорее всего, нет дома.

Я хотел помочь грузчикам, которые тащили стол, но они решительно меня оттеснили. Миссис Холланд кинулась за ними в дом.

Я взглянул на Тристрама. Он тоже собирался исчезнуть. Надо как-то его задержать.

– Тебе здесь нравится? – спросил я.

– Нормально. От школы далековато, а автобуса нет.

– Всего двадцать минут, если знаешь дорогу.

– Все равно это долго, если дождь идет.

Только не надо нагло хвастаться, Эпплби. Как-нибудь поскромнее.

– С этим скоро все будет в порядке. Мне на день рождения машину подарили.

Хотя бы так.

– Ты умеешь водить? – Вот и вся его реакция.

– Пока нет. – У меня теперь своя машина! Своя, черт тебя дери! У меня! Слышишь, мальчик? У меня есть своя машина!

– А еще что-нибудь подарили? Гад какой!

– Телескоп. Настоящий.

– Везет людям! Машина и телескоп. Мне никогда таких подарков не делали.

Все-таки оценил.

– Мне тоже. – О, Господи. Понимай так: в твои годы не делали, мальчик мой. – Родители изменились в лучшую сторону.

– Когда? – Он улыбнулся, и я весь растаял от счастья.

– На мой восемнадцатый день рождения, – ответил я с улыбкой. Какие у него потрясающие белые зубы!

– В школе ты совсем другой, – сказал он, потом взглянул на меня так, будто ляпнул что-то лишнее.

– Какой же?

– Не знаю.

Ах, как приятно! Я просто млел от счастья.

Мы вышли в сад, и он показал на окно своей комнаты.

– Большая, выходит прямо в сад.

– Значит, будешь наблюдать, как Траншаны загорают.

– Она толстая и с прыщами.

– Там не все такие.

Мы подошли к забору, разделявшему два сада, и посмотрели на ту сторону. Прямо под нами собирала цветы миссис Траншан, ее русые волосы заметно поредели, кое-где даже просвечивал череп. На ней был коричневый халатик поверх синих спортивных штанов, подоткнутых в обрезанные у лодыжек сапоги. Мы несколько мгновений созерцали ее череп, потом я кашлянул. Она даже подпрыгнула.

– Ты забрел не в тот сад. А это еще кто такой?

– Тристрам Холланд. Он только что сюда переехал.

– Вот как? Один?

– С семьей.

– Понятно. Сколько тебе лет?

– Сегодня исполнилось восемнадцать.

– Я не тебя спрашиваю, балда. Его.

День рождения-то был у меня. В этот день этот вопрос всегда задавали именно мне. Черт.

– Четырнадцать.

– Понятно. Я тебе вряд ли понравлюсь, но с Дженнифер ты, может, и подружишься. Где она? Дженни!

Голос ее заполнил весь сад.

На пороге дома появилась маленькая фигурка.

– Иди сюда.

Она была в школьной форме: серое платье, белые носки, белая блузочка и полосатый галстук. Какие груди под этой блузочкой! Какие ножки между верхом ее белых носков и краем юбки! Какое личико! Какая походка!

– Это Тристрам Холланд. – Миссис Траншан показала на Тристрама, не вдаваясь в объяснения. – Ему четырнадцать лет, он теперь живет в соседнем доме. Можешь с ним поговорить.

И ушла, удалилась со своими цветами.

Дженни и Тристрам смотрели друг на друга через забор, ей было неловко из-за матери, ему из-за того, что неловко было ей, а может, и из-за того, что рядом стоял я.

– Тристрам учится в соборной школе вместе со мной, – попытался я разрядить обстановку. Но они молчали. Я предпринял вторую попытку, стараясь, чтобы голос звучал как можно сердечнее:

– Как дела в школе, девушка?

– В следующем семестре будем ставить Шекспира, мне дали роль Пака. Хотели сделать из меня фею или плотника, но я буду играть Пака.

Господи. Почему именно Пак?

– «Сон в летнюю ночь»? – спросил Тристрам.

– Да. Ты тоже в спектаклях играешь?

– Никогда. Мне предлагали только девчачьи роли, и отец был против. Правда, сейчас у меня голос стал гуще…

– А почему? Почему отец был против?

– Не знаю. Наверное, потому что это баловство и глупости.

– Если играть по-настоящему – ничего подобного.

Во времена Шекспира мальчики всегда играли девочек. А я буду играть Пака – он же мальчик.

– И какой у тебя будет костюм? – потребовалось узнать мне.

– Пока не знаю, но главное, чтобы в нем можно было прыгать. Что-то легкое, воздушное.

Да. Да. Конечно же. Легкое и воздушное. И у Тристрама – тоже.

Я отошел в сторонку, давая детишкам поговорить. У них свои общие интересы, я для них слишком стар, что им со мной? Но и друг с другом они держались настороже – не враждебно, а именно настороже, так обнюхивают друг друга две собаки. Скорее всего, они без особого труда подружатся. Сразу видно.

Потом одновременно закричали обе матери. Оклик миссис Холланд – с легким акцентом, чуть в нос – слился с громким открытым зовом миссис Траншан.

– Трисдженнитрам!

– Еще увидимся.

– Может, я буду с Вероникой.

– Это твоя сестра?

– Да.

Они помолчали. Я усиленно разглядывал траву.

– Это которая толстая, – вдруг заявил Тристрам.

– Нет. Не нужно так говорить.

– Просто я хотел узнать, она это или нет. Она ведь толстая?

– Не в этом дело. Будь у тебя сестра, ты бы не хотел, чтобы про нее так говорили, правда же?

– Говори про моего брата такое сколько влезет – мне плевать. Он на каникулы приедет.

– Плевать?

– Плевать.

И они дружно заржали.

Дженни вприпрыжку побежала к дому, и ее юбчонка поскакала вместе с ней… Господи, где же те воздушные белые одеяния, которые должны хлопать, словно крылья? Юбочка метнулась вверх, и на мгновение взгляду открылись белые облегающие трусики с розовыми и голубыми цветочками, цветочки росли прямо на коже… видение исчезло. Тристрам тоже смотрел ей вслед.

– Думаешь, я зря это сказал?

– Что?

– Насчет ее сестры.

Зря, наверное. Но это неважно. – Я продолжал смотреть в сторону ее дома. – Она ведь с тобой согласилась и вообще может отыграться на твоем брате, когда он вернется.

Мы пошли назад по саду.

– А она ничего, правда? – задумчиво произнес он. Еще как ничего.

– Правда. Очень красивая.

ГЛАВА 6

– Восемнадцать лет, а вид такой, будто со смертью в жмурки играл. Когда лег спать?

– Поздно, мама.

– Знаю, что поздно. Во сколько? И чем вы занимались?

– Ходили в «Голубую канарейку». Ты сама сказала, что мне надо развлечься.

– И как, развлекся?

– Вроде бы.

– А когда пришел, все чем-то гремел. Надеюсь, ты не напился?

– Нет, мама. Я телескоп устанавливал.

– Я знаю, что ты был на крыше. Я так отцу и сказала. Но в час-то ночи?

– Да, мама.

– Я говорила отцу, что покупать телескоп не надо. Теперь ты совсем спать не будешь.

– Если повезет, мама.

– Что?

– Нет, ничего.

Поспать мне как раз довелось – к сожалению. «Голубая канарейка»? Голубая офигейка, чтоб мне пусто было! Стояла полная луна, поэтому Дженни, видите ли, понадобилось задернуть занавески. А я пялился на нее сквозь пятифутовую алюминиевую трубку, изучал занавесочку. Черно-голубая с красной крапинкой. А полюбоваться на ее фигурку – фигушки.

Надо же, такое расстройство после такого позорного вечера в этой Голубой одурейке! Пригласи ребят, сынок, покутите немного. Покутить, папа? Вы же так это называете, сынок? И дает мне десятку. Да уж, папочка, покутили. Педро, Джеффри, Пол и Саймон – они все ушли из школы и теперь работают, все мои бывшие друзья. Они сказали – давай устроим мальчишник. Никаких баб. Я себе подумал – где их взять, этих баб? Короче, пришли мы в эту «Голубую канарейку». Давай, Келвин, еще по одной. Давайте, ребята, гулять так гулять. Слушай, старый, ты посмотри, какой товар! Такой бюст, что через пего к личику не подберешься, а, Келвин? Давайте, братва, сделаем Келвину подарок на день рождения? Эй, грудастая, иди сюда, познакомься с нашим другом. У него сегодня день рождения, он угощает. Хочешь выпить, грудастая? Да не нравится мне ваша грудастая! Уберите ее отсюда с ее титьками, которыми можно в футбол играть! Что, Келвин, неужто ты ее не хочешь? Ну, в чем дело, спрашивает она. Да вот, у нас тут именинник, а ты – подарок на день рождения. Я? Подарок? Вот этому? Ну да, кому же еще? Вы, что, ребята, совсем сбрендили? И давай все дружно ржать, а мне что оставалось? И я вместе с ними. Потом раздолбай Педро говорит: он парень что надо, это шмотки весь вид портят. А под ними, между прочим, – крепкое и мускулистое тело. Ты бы его видела в форме. В какой такой форме? В школьной, в какой же еще? Он ведь у нас школьник. Тут она едва концы не отдала. Ну и я как бы повеселился. Но, кстати, ребятишки мои в этот момент что-то поскучнели, рожи у них вытянулись – жалеют, небось, что школу бросили. То-то же, посмотрим, кто будет смеяться последним. Ко мне еще эти сисястые футболистки будут в очередь стоять.

В общем, приплелся я домой – и на крышу, к телескопу. Пару минут созерцал звезды, но разве какая-нибудь звезда может сравниться с девичьим сосочком? С неба звездочка упала, стало на небе темно… тоска, да и только… Дженни, я хочу… но ее занавеска задернута.

Что же это за кретинская жизнь, и все в ней через задницу? И матушка орет, что к тридцати я с таким режимом сдохну. И вообще, сынок, будешь омлет или тебе налить опохмелиться? А, сынок?

Почти всю следующую неделю моих детишек я не видел. По дороге в школу и из школы Тристрам мне как-то не попадался, в школе наши пути тем более не пересекались. А понаблюдать за Дженни не удалось по техническим причинам – все вечера шел дождь, а мокнуть на крыше ради мимолетного видения – я еще не настолько очумел.

В субботу утром я здорово разоспался. Едва выбрался из постели, в комнату вошла мама. Я тут же снова нырнул под одеяло. Могла бы и не входить без стука, должна знать, что я стесняюсь.

– Да, мама.

– Пришла посмотреть, ты все еще дрыхнешь или уже встал.