– Паламед! Это имя вам идет, в вас есть что-то от лирического героя Малларме: «Бросок костей никогда не исключает случайность!»[3]

Наш сосед, похоже, не дал себе труда вникнуть в смысл моих слов. Он молчал так, будто я, забывшись, чересчур вольно пошутил.

– Поймите меня правильно: я смеюсь, потому что ваше имя очень уж неожиданно. Но звучит красиво: Паламед.

Молчание.

– Ваш отец был, как я, преподавателем древних языков?

– Нет.

«Нет» – это все, что мне дано было узнать о месье Бернардене-старшем. Ситуация начинала всерьез тяготить меня. Я всегда терпеть не мог задавать людям вопросы. В конце концов, потому я и решил похоронить себя в этой глуши. Сторонний наблюдатель, пожалуй, встал бы на сторону доктора: во-первых, потому что я и впрямь был бестактен, а во-вторых, умнее всегда не тот, кто разговаривает. Но сторонний наблюдатель не мог знать одной подробности, делавшей эту сцену непонятной: не я вторгся к этому господину, а он ко мне.

У меня так и вертелся на языке вопрос: «Зачем вы ко мне пришли?» Задать его я не смог. Это казалось мне слишком невежливым: тем самым я недвусмысленно указал бы гостю на дверь. Я-то, конечно, только этого и хотел, но так откровенно нахамить у меня не хватило мужества.

А вот Паламед Бернарден этим мужеством обладал: он сидел, тупо глядя перед собой с сонным и одновременно недовольным видом. Понимал ли он, что себя ведет крайне невежливо? Как знать?

Все это время Жюльетта сидела рядом с ним. Она наблюдала за ним искоса и как будто находила его очень занятным. У нее был вид зоолога, изучающего поведение диковинного зверя.

Контраст между ее хрупкой фигуркой, ее живыми глазами и неподвижной тушей нашего соседа был не лишен комичности. Увы, смеяться я не считал себя вправе и впервые в жизни жалел о своем хорошем воспитании.

Что, черт возьми, еще сказать? Я всю голову сломал в поисках невинной темы.

– Вы ездите иногда в город?

– Нет.

– Покупаете все, что вам нужно, в деревне?

– Да.

– Однако в лавке Мова нет большого выбора.

– Да.

«Да». Что означало это «да»? Не лучше бы подошло «нет»? Лингвистический бес снова обуял меня, но тут вмешалась Жюльетта:

– Там нет латука, месье. Конечно, сейчас не сезон. Но так трудно жить без латука. А весной его можно здесь купить?

Этот вопрос, похоже, оказался не под силу интеллекту нашего гостя. Я было счел его волхвом, но теперь вернулся к первоначальной гипотезе: передо мной все-таки слабоумный. Ведь не будь он идиотом, ответил бы либо «да», либо «нет», либо на худой конец «не знаю».

На его лице вновь появилось обиженное выражение. А между тем вопрос Жюльетты никак нельзя было назвать бестактным. Я поспешил вмешаться и сказал с нарочитой почтительностью:

– Что ты, Жюльетта, разве можно расспрашивать о хозяйстве такого мужчину, как месье Бернарден?

– Месье Бернарден не ест салата?

– Это дело мадам Бернарден.

Она обернулась к доктору и спросила, уж не знаю, в простоте душевной или с умыслом:

– А мадам Бернарден ест салат?

Я готов был снова вмешаться, но гость произнес после обычных пятнадцати секунд размышления:

– Да.

Сам факт, что он соблаговолил ответить, доказывал правильный выбор вопроса. Стало быть, о подобных вещах спрашивать его можно. На перечне овощей мы могли продержаться какое-то время.

– И помидоры вы тоже едите?

– Да.

– А репу?

– Да.

Эта сезонная таксономия была чудесным выходом из положения, но продолжать мне помешало чувство меры. А жаль, меня это начинало забавлять.

Помню, что еще долго я беспомощно барахтался между длинными паузами и дурацкими вопросами.

Около шести вечера, как и накануне, он поднялся, чтобы уйти. Я едва в это поверил. Выразить не могу, как нескончаемо тянулись для меня эти два часа. Я был измочален так, будто выдержал битву с циклопом, – хуже того, с противоположностью циклопа. В самом деле, мифического великана звали Полифем, то есть «много говорящий». Иметь дело с болтуном – испытание не из легких, согласен. Но как быть с человеком, который, вторгаясь к вам, навязывает свое молчание?

Вчера, когда сосед ушел, я посмеялся. На сей раз было уже не до смеха. Жюльетта спросила меня, как будто я мог это знать:

– Зачем он сегодня опять пришел?

Чтобы успокоить ее, я выдумал ответ, в который верилось с трудом:

– Иные люди считают, что одного визита вежливости недостаточно. Они наносят два. Больше он не придет.

– А! Ну и хорошо. Он занимает много места, этот господин.

Я невольно улыбнулся. Но в душе я, признаться, опасался худшего.

На следующий день я с самого утра нервничал, сам себе не решаясь признаться почему. Чтобы отвлечься от этой неясной тревоги, я разработал стратегический план.

– Сегодня мы нарядим рождественскую елку.

Жюльетта ахнула от изумления:

– Но ведь Рождество давно прошло, на дворе январь!

– Ну и что?

– У нас никогда не было рождественской елки!

– А в этом году будет.

Как настоящий генерал, я распланировал боевые действия: мы немедленно идем в деревню за елкой и украшениями, а после обеда поставим ее в гостиной и нарядим.

Надо ли говорить, что мне было безразлично, будет у нас елка или нет. Просто больше я ничего не придумал, чтобы отвлечься от тревожного ожидания.

В деревне елок больше не продавали. Мы купили гирлянд и разноцветных шаров, а также топор и пилу. На обратном пути я остановил машину в лесу и с неловкостью неофита исхитрился срубить маленькую елочку. Мы довезли ее до дома в багажнике, который пришлось держать открытым.

После обеда нам с большим трудом удалось установить деревце в гостиной. Я сказал, что на будущий год мы выкопаем елку с корнями и посадим ее в горшок. Потом мы стали развешивать на ветвях украшения – все они были сомнительного вкуса. Моя жена от души забавлялась: она заявила, что наша елочка похожа на деревенскую щеголиху, побывавшую в парикмахерской. И предложила повесить еще бигуди.

Жюльетта, казалось, позабыла об угрозе, витавшей над нашими головами. Но мне было не по себе, и я украдкой посматривал на часы.

Ровно в четыре часа в дверь постучали.

– О нет! – прошептала моя жена.

Этих двух слов хватило, чтобы я понял, что мои маневры не усыпили и ее страхов.

Я обреченно пошел открывать. Наш мучитель снова был один. Он буркнул невнятное «здрасте», протянул мне свое пальто и уже привычно проследовал в «свое» кресло в гостиной. Принял предложенную чашку кофе и замолчал.

Я рискнул спросить его, как и вчера, пожалует ли к нам его супруга, – не сказать чтобы мне этого хотелось, но был бы хоть какой-то мотив у этого визита.

Сосед с обиженным видом выдал одно из универсальных слов своего репертуара:

– Нет.

Это начинало походить на кошмар. Но все же мы не зря старались днем: я получил блестящую тему для беседы.

– Вы заметили? Мы поставили рождественскую елку.

– Да.

Я чуть было не спросил: «Красивая, не правда ли?», но вовремя осекся – куда интереснее было поставить научный эксперимент, задав вопрос, сформулированный смелее:

– Как она вам?

Тут уж никто не смог бы обвинить меня в бестактности. Я затаил дыхание. Ставка была высока: обладает ли месье Бернарден понятием о красоте и уродстве?

После обычных пятнадцати секунд раздумья и пустого взгляда на наше произведение искусства мы услышали двусмысленный ответ, произнесенный без всякого выражения:

– Хорошо.

«Хорошо» – что это значило в его внутреннем лексиконе? Содержало ли это слово эстетическую оценку – или суждение морального порядка: «Иметь рождественскую елку – хороший тон»? Я решился настаивать:

– Что вы разумеете под этим «хорошо»?

Лицо доктора стало недовольным. Я уже заметил, что это выражение появляется на нем всякий раз, когда мои вопросы выходят за пределы лексического поля его привычных ответов. Еще немного – и я устыдился бы, как вчера и позавчера, когда он своим видом убедил меня, что мои слова неуместны. Но на этот раз я решил не сдаваться.

– Значит ли это, что вы находите ее красивой?

– Да.

Черт! Я забыл, что нельзя давать ему случая вставить два своих любимых слова.

– А у вас есть рождественская елка?

– Нет.

– Почему?

Гневное лицо нашего гостя не испугало меня. «Давай, давай, – думал я, – злись сколько угодно. Действительно, я задал тебе на редкость бестактный вопрос: почему у тебя нет елки? Надо же, какой я невежа! И я не стану помогать тебе на этот раз. Найди-ка ответ сам».

Секунды шли, месье Бернарден хмурил брови – то ли размышлял, то ли переживал, столкнувшись с вопросом, достойным загадки сфинкса. Я начинал блаженствовать.

Каково же было мое удивление, когда Жюльетта ласковым голосом произнесла:

– А может быть, месье и сам не знает, почему у него нет елки. Причины подобных вещей нам зачастую неведомы.

Я посмотрел на нее с отчаянием. Она все испортила.

А наш сосед, благополучно вывернувшись, вновь стал прежним увальнем. Вглядевшись внимательнее, я вдруг понял, что это слово к нему не подходит. Нет, нисколько: я применил его лишь потому, что так принято называть толстяков. Однако не было и следа благодушной флегмы на лице нашего мучителя. Выражало оно, в сущности, только одно: грусть. Но это была не та изысканная грусть, которую приписывают португальцам, а грусть тяжкая, незыблемая и безысходная: она, казалось, была растоплена в жиру.

А если подумать – видел ли я когда-нибудь жизнерадостных толстяков? Я порылся в памяти, но тщетно. Похоже, веселый нрав тучных людей – это вымысел: у них, по большей части, унылая мина месье Бернардена.