— Позвольте бедной цыганке погадать вам, ваше императорское величество.

Не дожидаясь разрешения, она быстро взяла руку императора и не почувствовала ничего. Александр, видимо, не испытывал сильных чувств — он был спокоен и недоступен для Лизы. Решив только передать императору слова его бабушки, княжна заговорила:

— Я вижу, что ваш самый главный враг, который находится в ссылке, через полгода высадится в южном порту Франции, пройдет через всю страну и без единого выстрела займет ее столицу. Вы победите его вместе со своими союзниками, но сто дней будут для вас очень тревожными.

Лиза отпустила руку императора, скользнула за спины оторопевших офицеров свиты и, перебежав зал, нырнула в открытую из-за жары балконную дверь. Княжна устремилась в темный сад, в надежде, что ее не догонят и она, наконец, будет свободна от обязательств. Провидение помогло девушке, никто за ней в сад не вышел. Она по лестнице для слуг вернулась в дом и, поднявшись на второй этаж, пошла в крыло, противоположное тому, где располагались спальни хозяев дома и их родственников. Домоправительница и дворецкий прикрепили на дверях карточки с именами гостей, и княжна молила бога, чтобы Печерского разместили в главном доме. Ей повезло: в самом конце коридора она увидела карточку с надписью: «Граф Печерский». Толкнув ручку двери, девушка поняла, что комната не заперта.

Войдя, Лиза огляделась: вещей графа не было видно, чувствовалось, что он сюда еще не заходил. В гардеробной, примыкающей к спальне, она обнаружила небольшой саквояж с инициалами «М.П.». Решив дождаться Печерского в его комнате, девушка подошла к окну и, приоткрыв створку, стала наблюдать за гостями праздника. Теплая ночь сияла огнями. Перед домом в палатках работал импровизированный буфет, и пары, не желающие танцевать, разбрелись по саду, возвращаясь к палаткам, чтобы вновь наполнить бокалы.

Решив, что для храбрости ей тоже следует немного выпить, княжна подошла к маленькому столику около камина и, открыв графин с бренди, взяла один из двух бокалов, стоящих на подносе, и налила себе изрядную порцию янтарного напитка. Вместе с бокалом она вернулась к своему окну и продолжила наблюдения, отпивая обжигающую темную жидкость маленькими глоточками.

Лиза увидела, как после ужина уехали сначала император Александр, а за ним принц-регент. Потом до нее донеслось пение — это Генриетта и лорд Джон исполняли арии Моцарта. Даже приглушенный расстоянием, голос Генриетты был божественно прекрасен, он завораживал и трогал сердце до слез. Когда раздались аплодисменты, Лиза тоже тихонько похлопала. Потом она услышала, как гости начали выходить из дома и выстраиваться прямо под окнами.

«Фейерверк, — догадалась она, — все вышли его смотреть».

Княжна тоже уселась на подоконник и насладилась грандиозным зрелищем сияющих разноцветных звезд в черном ночном небе. Это был сигнал к окончанию праздника. Гости стали возвращаться в дом, и Лиза услышала в коридоре голоса, говорящие по-русски. Дверь открылась, теперь она уже не могла спрятаться в гардеробной, как хотела, и притаилась за шторой. Граф пожелал кому-то спокойной ночи и вошел в комнату.

Лиза, затаив дыхание, слушала шаги Печерского, пытаясь определить, что он сейчас делает. Щель между плотными шторами посветлела, значит, граф зажег свечи в канделябрах, стоящих на камине. Потом княжна услышала звон стекла и плеск жидкости, наливаемой в бокал.

«Сейчас он вспомнит, что бокалов было два и начнет искать непрошенного гостя, — с ужасом подумала девушка. — Господи, помоги мне!».

Но ничего не произошло, она услышала шорох отодвигаемого по паркету кресла, а потом наступила тишина, и только постукивание стакана о поверхность стола и плеск бренди, наливаемого из графина, говорили ей о том, что граф еще не спит. Время тянулось бесконечно. Лиза так и осталась сидеть на подоконнике, как сидела в тот момент, когда вернулся Печерский. Чуть пошевелившись, девушка устроилась поудобнее, бесшумно поставив пустой бокал между собой и стеклом, чтобы не опрокинуть. Бессонная ночь, нервное напряжение и изрядная порция бренди дали о себе знать и, закрыв от усталости глаза — как она считала, на минутку — княжна провалилась в черную яму сна.

Глава 2

Ротмистр лейб-гвардии Уланского полка граф Печерский больше всего на свете боялся жалости. Именно поэтому при поступлении в гвардию он старательно создал себе среди друзей-офицеров имидж «любимца судьбы», и с тех пор тщательно его поддерживал. Но, оставаясь наедине с собой, граф Михаил честно принимал печальную истину: красивый, богатый и знатный, он был на этом свете практически одинок и не очень удачлив.

Самым нежным воспоминанием в его двадцатишестилетней жизни была маменька: графиня Софья Александровна, урожденная Лопухина, нежно любившая своего Мишу, пока еще была здорова. Вторая жена красавца и любимца света графа Печерского, она была двадцатью годами моложе своего обожаемого мужа, принесла ему большое приданое и родила долгожданного наследника, которого он так и не дождался в первом бездетном браке. Но это не принесло бедной женщине счастья. Веселый, легкий характером, добрый Петр Гаврилович имел только один недостаток: он любил женщин и всегда имел множество любовниц. Это были светские дамы, балерины и актрисы, хорошенькие купчихи и мещанки, не брезговал он и прелестями собственных крепостных девок. Подруги Софьи Александровны с самыми «добрыми» намерениями открывали несчастной жене глаза на все измены горячо любимого мужа, и постоянное отчаяние довело бедную женщину до депрессии. Она много плакала. Потом перестала выходить из комнаты, где сидела в темноте, не разрешая открыть окна и зажечь свет. Когда ее сыну исполнилось пять лет, графиня слегла и тихо сошла в могилу от болезни, название которой — «разбитое сердце» — доктора так и не решились произнести вслух.

Оставив сына на попечение няни и гувернантки, Петр Гаврилович кинулся искать утешения в объятиях женщин в обеих столицах империи. Он менял их даже чаще, чем было при жизни супруги, боясь снова угодить в брачный капкан. Но всего рассчитать он не смог. Молодая красивая вдова профессора московского университета Шмитца соблазнила его на одном из балов, предложив себя в небольшой комнате, недалеко от танцевального зала. Подвыпивший стареющий граф так распалился от ласк опытной женщины, что не устоял и, задрав доступной вдове юбку, попытался овладеть ею тут же на узеньком золоченом диванчике. В самый неподходящий момент, когда граф уже находился в полной боевой готовности, в комнатку «случайно» вошли две почтенные вдовы и подняли страшный крик. На их вопли прибежала половина бального зала, и гневный хозяин дома потребовал от графа объяснений. Тому ничего не оставалось, как объявить о скорой свадьбе с прекрасной вдовой, а уж общество проследило, чтобы он не смог отказаться от своего обещания.

Молодую мачеху Миши все звали Саломея, хотя крещена она была в маленькой церкви высокогорного осетинского села, где княжил ее дядя, как Саломия, в честь матери Апостолов Иоанна и Иакова. Но в России, куда девочку отослали после смерти отца, безземельного младшего брата князя, буквы в ее имени как-то сами собой поменялись. Незаметно все стали звать ее именем иудейской царевны, которая, пользуясь своей красотой, вытянула из царя Ирода обещание принести ей на блюде голову Иоанна Крестителя. Может быть, роковое имя наложило свой отпечаток на юную Саломею, или она такой родилась, но, пожив из милости в доме дальних родственников, к шестнадцати годам она твердо решила выбиться из унизительного положения приживалки. Быстро сообразив, что нужно делать, девушка соблазнила молодого доктора, снимавшего флигель у семьи ее опекуна.

Яркая красота высокой изящной брюнетки с большими черными глазами и роскошными длинными волосами так поразила флегматичного Иоганна, происходившего из почтенной семьи обрусевших докторов-немцев, что он тут же женился на девушке. Муж преданно любил свою красавицу Саломею. Она же, родив сына Серафима, успокоилась, почувствовав себя хозяйкой в доме. Но потом быстро поняла, что муж-доктор, хотя и был профессором в университете и, к тому же, имел обширную практику, все-таки не мог обеспечить тот образ жизни, о котором она мечтала, лежа на жестком топчане в каморке под лестницей в доме своего опекуна. Сделанное открытие потрясло Саломею. У нее был только один шанс — и она потратила его впустую. Женщина уже не вспоминала о полуголодном существовании под лестницей, об обносках, которые доставались ей после того, как их поносят несколько ее троюродных сестер; теперь ей казалось, что умный и добрый доктор, которого вся Москва превозносила как самого лучшего специалиста по легочным болезням, обманул ее.

— Ты украл мою жизнь! — кричала она в лицо мужу. — Что ты можешь мне дать? Я — княжна, а ты — ничтожество.

Саломея превращала жизнь Иоганна в ад, вымещая на нем раздражение от нереализованных амбиций, и опомнилась только тогда, когда умирающего мужа привезли в их большую богатую квартиру в центре Москвы. Бедный Иоганн так спешил вернуться к своей ненаглядной Саломее с вызова в богатое подмосковное имение, что неустанно погонял лошадь, запряженную в легкую двуколку. На повороте дороги колесо попало в глубокую выбоину, коляска опрокинулась, и бедный доктор разбил голову о камни. Не приходя в сознание, он скончался на глазах притихшей жены, оставив после себя достаточно средств для достойного существования семьи в течение тридцати лет. Но Саломея рассудила иначе. Получив доступ к деньгам, она потратила их на наряды и драгоценности, щедрыми подарками купила себе дружбу высокородных, но обедневших дам и, получив с их помощью приглашения на балы и приемы в высшем свете Москвы, озаботилась поисками достойного мужа.

Овдовевший граф Печерский показался ей подходящей кандидатурой, две недели она соблазняла стареющего Аполлона, уводя его из зала и уединяясь с ним в темных уголках коридоров. Когда граф привык к опасной, возбуждающей игре, Саломея, пообещав своим «подругам» щедрые подарки, устроила разоблачительную сцену и получила мужа. Но Петр Гаврилович не долго расстраивался: сразу после венчания он отправил свою третью жену в имение в Ярославской губернии, велев той заниматься воспитанием детей — маленького графа Миши и ее собственного сына Серафима.