Зигварт сначала словно окаменел, а затем воскликнул:

– И вы имеете наглость говорить это мне, тому, кого вы обманули и обокрали? Пожалуйста, не вздрагивайте. Проект для постройки берндтской виллы выкраден из моей папки, и вы признаетесь в своем мошенничестве, признаетесь, говорю я вам, или…

Он схватил Гунтрама за плечи и начал трясти его.

Гунтрам старался освободиться, ему удалось дотянуться до колокольчика, стоявшего на столе. Он сильно позвонил, зовя на помощь. Дверь открылась, в комнату вбежал слуга, за ним – горничная. Через другую дверь уже входила Берта со своей камеристкой. Все подумали, что на хозяина дома было совершено покушение, и бросились к нему на помощь с криками ужаса и негодования. Он почти без чувств упал в кресло.

– Ради бога, что случилось? – воскликнула вне себя Берта. – Вы, кажется, с ума сошли, господин Зигварт!

Герман отступил с выражением горького презрения, а его глаза сверкнули угрозой.

– К сожалению, я в полном разуме, и вы в этом скоро убедитесь. Но в присутствии слуг нам неудобно вступать в объяснения. А с вами мы еще поговорим, господин Гунтрам. Я буду отстаивать свои права, в этом можете быть уверены!

И он вышел, изо всей силы хлопнув дверью.

Глава 4

Окрестности провинциального городка Эберсгофена, находящегося в Восточной Пруссии на почтовом тракте, были довольно однообразны, и вся их привлекательность заключалась исключительно в изобилии лесов, еще сохранившихся в этих местах. На мили вокруг здесь простирается густой бор, который, несмотря на всю свою красоту, придает всей местности какую-то отрешенность от мира.

Небольшое поместье, расположенное близ городских ворот, было окружено большим садом. Дом был прост и старомоден, но очень уютен. На площадке перед домом, под большим буком, стояли стол и несколько стульев. Отсюда открывался вид на зеленые поля и лес.

Под буком сидела пожилая женщина и вязала длинный чулок из серой шерсти. В ее манере держаться и говорить было что-то решительное, а во всем ее облике чувствовалась необыкновенная представительность.

– Я вас спрашиваю, что выйдет из всей этой истории? – сказала она почти повелительным тоном. – Если так будет продолжаться, то все кончится полным крахом. Из-за этого вы перессоритесь с бургомистром и со всем городом. Зигварт, вы неисправимейший упрямец.

Архитектор Зигварт, развалившись, сидел на стуле и, выслушав предназначавшиеся ему поучения, спокойно ответил:

– Совершенно верно, госпожа Герольд.

– Значит, вы согласны со мной? Почему же вы не хотите воспользоваться теми средствами, которые находятся в ваших руках?

– Потому что отвечаю за то, чтобы вся эта история не свалилась отцам города на их мудрые головы. Ведь я управляю стройкой.

– Вы управляете? Но ведь вы…

– Я архитектор-распорядитель на строительстве ратуши в Эберсгофене, – горьким тоном докончил Зигварт. – Так, по крайней мере, меня здесь величают. Я здесь старший управляющий, и больше ничего. Проект ратуши сделан не мной. Мы строим какой-то невероятный ящик, и я должен придерживаться проекта, как ученик заданного урока. Но я, по крайней мере, позабочусь, чтобы здание было прочным. Принимая на себя стройку, я немедленно заявил бургомистру, что в смету заложены не все расходы и что город должен ассигновать значительно большую сумму, если желает построить что-то солидное. Уже целый год я препираюсь из-за этого с власть имущими. Если так будет продолжаться, то я брошу это дело.

– Это похоже на вас. Вы всегда пытаетесь пробить головой стену. Зачем же в таком случае вы взялись за эту работу?

– Потому что мне надо на что-то жить, – резко возразил архитектор. – А на этом месте у меня еще осталось время заниматься другими работами.

– Да, да, и вы с успехом использовали это свободное время. Всю зиму просидели дома, как суслик в норе.

– У меня была задумана большая работа, которую во что бы то ни стало надо было окончить.

– Но из этого вовсе не следует, что надо было жить таким мизантропом, вы ведь отказывались буквально от каждого приглашения, вас ни разу не видели за ужином в «Солнце», где собирались другие служащие, и этим вы всех оттолкнули от себя. Ведь было же у вас время бродить целыми часами в лесу по глубокому снегу.

Несмотря на резкий тон, в упреках Герольд слышалась материнская заботливость. Зигварт спокойно позволял отчитывать себя, так как с детства привык к этим нравоучениям. В те времена Герольд часто делала выговоры сыну старшего лесничего, который учился в городской школе и всегда был заводилой всевозможных школьных проказ. Она осталась верна этой привычке и по отношению к взрослому Зигварту, который и теперь редко возражал ей. Однако, услышав ее последние слова, он сделал резкое движение.

– Этого вы не можете понять. У каждого человека должно быть какое-то увлечение, без которого он просто не может жить, а здесь, в Эберсгофене, я мог погибнуть. Я пропал бы без этих долгих лесных прогулок в одиночестве, во время которых ощущал, что я тоже человек и имею право на существование.

– Разумеется, ведь наш Эберсгофен у вас не в чести! – сердито заявила старушка. – Между тем это такой же город…

– С целыми восемью тысячами жителей и, конечно, со всевозможными социальными и всякими иными преимуществами…

– Перестаньте! Я не позволю поносить мой родной город в моем собственном доме. Если вы будете постоянно сердить меня своими вечными насмешками…

– То вы меня выставите, – докончил архитектор. – Мне придется уложить свой чемодан и убираться вон куда глаза глядят. Может быть, это было бы самое разумное.

– Это было бы величайшей глупостью, какую вы только могли бы сделать, – сердито крикнула старушка. – Если вам тяжело в Эберсгофене, почему не обратитесь к графу Равенсбергу? У него везде связи и знакомства, и стоит ему сказать только одно слово, чтобы вы получили хорошее место. Но вы об этом, конечно, и не подумаете.

– Нет, – коротко и твердо ответил Зигварт.

– Это только доказывает вашу глубокую благодарность человеку, который так долго покровительствовал вам. Что вы имеете против графа? Вы всем обязаны ему – воспитанием, образованием. После смерти лесничего он заботился о вас, как отец.

– Я знаю, чем обязан графу, – перебил ее архитектор. – Именно поэтому я не хотел беспокоить его своей просьбой. Раз и навсегда прекратим этот разговор!

Непоколебимая твердость этих слов окончательно вывела из себя Герольд. Она сердито бросила вязание на стол и воскликнула:

– Хватит! Теперь хоть весь мир перевернись вверх ногами, а уж вы настоите на своем. Посмотрим, как вы сами пробьетесь, больше я не скажу ни слова.

Она стремительно направилась в дом.

Зигварт остался один. Он заметно изменился за истекшие два года: на лбу появилась глубокая морщина, около рта залегла горькая складка, которой прежде не было, на его лице запечатлелись следы тяжелых испытаний, хотя ему не было еще и тридцати лет.

Почти целый год он пытался доказать, что проект принадлежит ему, и все-таки был побежден – Гунтрам легко с ним справился. После бурной сцены замять это дело оказалось невозможным, оно стало достоянием окружающих и возбудило много толков. Тогда Гунтрам обвинил своего прежнего ученика в клевете. Ему, разумеется, поверили. Да и кто же мог бы заподозрить в обмане известного архитектора, почтенного человека с седыми волосами? А что представлял собой Герман Зигварт? Молодой, никому не известный человек, который, может быть, просто хотел выманить какую-то сумму своим дерзким, ничем недоказанным обвинением. Конечно, его осудили, даже не выслушав.

С тех пор Герман везде натыкался на запертые двери и оскорбительные отказы. Он боролся изо всех сил, ни за что не хотел уступать того, что принадлежало ему по праву, но нужда заставила его покориться.

Разумеется, он лишился своего места, и Гунтрам позаботился, чтобы он не нашел работы в Берлине. Наконец Зигварту удалось устроиться в Эберсгофене, и уже целый год он тянул здесь лямку, чтобы прокормиться.

В душе Зигварт все еще не мог смириться с причиненной ему несправедливостью. Кроме того, в Эберсгофене он был словно заживо погребен. Со времени своего студенчества он все время вел в Берлине активный образ жизни, теперь же засел в провинциальном захолустье со всем его мещанством, не интересовавшимся ничем, кроме сплетен и пересудов. Иногда ему казалось, что он должен стряхнуть с себя всех этих людишек и бежать далеко-далеко, пока сил хватит, но до сих пор еще выносил эту жизнь. Зигварт был не из тех, кто легко покоряется судьбе. Он готов был бороться с ней не на жизнь, а на смерть. Ему, как сильной натуре, это даже нравилось. Но сидеть и терпеливо ждать, пока – еще бог весть когда – представится возможность вернуться к настоящей жизни, – вот что было для него пыткой.

Долго сидел он, погруженный в мрачные мысли, и поднял голову, только когда скрипнула калитка, выходящая в поле. У входа в сад появилась фигура, при виде которой архитектор был глубоко изумлен.

– Что это значит? – пробормотал он. – Самое высокопоставленное в Эберсгофене лицо собственной персоной! Придется вытерпеть этот визит.

Бургомистр Клаудиус был маленьким, довольно тучным господином, все существо которого говорило о довольстве и благоденствии, несмотря на все его старания придать себе глубокомысленный и значительный вид.

– Добрый вечер, господин архитектор, – заговорил он. – Я осматривал свои поля и завернул к вам. Как поживаете?

Зигварт не мог понять причины столь неожиданного визита, он и бургомистр не были в приятельских отношениях, так как строительство ратуши не раз давало повод к разного рода столкновениям. Но на этот раз Клаудиус казался настроенным очень мирно. Он уселся на предложенный ему стул и спросил:

– Вы сегодня рано ушли со стройки?

– Да, потому что сегодня суббота, а по субботам рабочий день на час короче.

– Очень жаль, вы кое-что пропустили, с экстренной почтой к нам приехал иностранец, мистер Вильям из Нью-Йорка.