Тут же ее кольнула неприятная мысль о том, что он давно уже не заглядывал к ней. О причинах его отсутствия догадаться было нетрудно: он увлекся другой женщиной; курьез, однако, состоял в том, что эта женщина оказалась его собственной женой.

Увы, он слишком поздно обратил свое внимание на леди Честерфилд: она уже не могла забыть выстраданных по его вине унижений и лишь холодно отворачивалась от него. Теперь ей больше нравилось принимать ухаживания Джорджа Гамильтона, ловить на себе страстные взоры герцога Йорка и быть законодательницей мод при дворе; мода на зеленые чулки, к примеру, пошла с того дня, когда обтянутая зеленым шелком ножка впервые мелькнула из-под подола леди Честерфилд.

Итак, король был всецело увлечен прекрасной Фрэнсис Стюарт, Честерфилд — собственной женой, Бэкингем, дружба которого с Барбарой, разумеется, время от времени перерастала в любовную связь, также ухаживал за Фрэнсис — хоть Барбара и повторяла себе, что при этом он следует ее совету.

И все же в том, что трое ее возлюбленных в одно и то же время начали засматриваться на других женщин, приятного было мало.

Кстати, и Джордж Гамильтон тоже оказывал леди Честерфилд разнообразные знаки внимания, в надежде склонить ее к нарушению супружеской клятвы.

Неужели она — Барбара, графиня Кастлмейн — останется совсем одна?

Впрочем, нет, одна она, конечно, не останется; любовник для нее найдется всегда — пусть даже конюх, но зато здоровый и сильный; и все же скверно, что многие из таких, казалось бы, верных ее поклонников стали глядеть на сторону. Да, пора, пора уже показать королю, какая притворщица его Фрэнсис Стюарт! Вряд ли он сможет простить ее с той же легкостью, с какой прощал Барбару. Ведь неверность Барбары он всегда принимал как должное; они оба не умели обуздывать свои страсти и оба признавали друг за другом право на известную свободу; во всяком случае, появлявшиеся то у Барбары, то у Карла возлюбленные никогда не служили им поводом для размолвок.

Состязание карточных домиков наконец закончилось, Бэкингем великодушно уступил Фрэнсис победу и теперь пел для ее гостей песню собственного сочинения. Он был замечательным исполнителем и умел прекрасно петь не только по-английски, но также по-французски и по-итальянски. Наивная герцогиня Бэкингем смотрела на него с мечтательной нежностью. Бедняжка! Ей редко доводилось бывать вместе с ним в обществе, но Фрэнсис любила видеть у себя в гостях супружеские пары. «Ну просто ангел, а не госпожа Стюарт!» — мысленно усмехнулась Барбара.

Начались танцы, и леди Кастлмейн оказалась в паре с Монмутом.

Как ни нравился ей этот бойкий молодой человек, она не допускала его в свою спальню, поскольку не могла знать наверняка, как к этому отнесется король. Все-таки родной сын в постели любовницы — это совсем не то же самое, что просто другой мужчина; так что, пожалуй, не стоило без надобности испытывать королевское терпение.

Когда, устав от танцев, Фрэнсис попросила Бэкингема кого-нибудь изобразить, герцог превзошел самого себя. Он начал со своей любимой карикатуры на Кларендона; держа в руке каминный совок вместо жезла, он двигался с такой величавой медлительностью и достоинством, что гости чуть не надорвали со смеху животы. Потом он изобразил короля, чрезвычайно учтиво обхаживающего во время прогулки некую даму — по всей вероятности, Фрэнсис; тут Карл смеялся громче всех. Наконец, когда коварный герцог приблизился к Фрэнсис с непристойным, как он пояснил присутствующим, предложением, — все моментально узнали Генриха Беннета, а пространные витиеватые фразы, сдобренные цитатами, которыми Беннет так любил украшать свои парламентские выступления, лились словно бы из уст самого Беннета.

Фрэнсис хохотала до слез и цеплялась за короля, чтобы не упасть, чему король был несказанно рад, а гости веселились еще пуще.

Когда смех поутих, присутствовавший здесь же французский посол, премного довольный обществом и всем происходящим, шепнул королю, что у госпожи Стюарт, как он слышал, самые прелестные ножки на свете и что нельзя ли попросить у этой дамы позволения взглянуть на них хоть одним глазком, разумеется, только до колена, о большем он не посмел бы даже заикнуться.

Король, шепотом же, передал эту просьбу Фрэнсис; та, удивленно распахнув небесно-голубые глаза, ответила, что, конечно же, она с удовольствием покажет послу свои ноги, после чего невозмутимо, опять-таки как маленькая девочка, взобралась на скамью и приподняла юбку до колен, дабы все могли полюбоваться на ноги, объявленные красивейшими на свете.

Король был совершенно очарован такой милой непосредственностью.

Французский посол опустился на колени и заявил, что не знает способа выразить свое восхищение прелестнейшими ножками на свете иначе, как коленопреклоненно.

В следующий момент всем собравшимся еще раз представилась возможность убедиться в глубине страсти герцога Йорка к леди Честерфилд, ибо он заметил довольно нелюбезно, что не считает ноги госпожи Стюарт красивейшими на свете.

— Они слишком тонки, — заявил он. — Я назвал бы красивейшими на свете ноги более полные и не такие длинные, как у госпожи Стюарт. А главное — они должны быть одеты в зеленые чулочки.

Король, а за ним все остальные расхохотались оглушительней прежнего; разумеется, герцог намекал на леди Честерфилд, с которой началась мода на зеленые чулки; и, дружески хлопнув брата по плечу, Карл подтолкнул его к предмету его страсти.

Внимательно следившая за всеми Барбара заметила гневный взгляд, которым лорд Честерфилд наградил августейших братьев.

«Славная картинка, - с внезапной злостью подумала она. — Честерфилд, влюбленный в собственную жену!.. Могла ли я думать, что доживу до такого?»

Она оглянулась в поисках того, кто разделит с нею ложе в эту ночь. Она еще не знала, кто это будет, знала только, что не король, не Бэкингем, не Честерфилд и не Гамильтон.

Ей нужен был новый любовник, молодой и сильный, который стер бы весь этот вечер, вместе с его зловещими предзнаменованиями, из ее памяти.

Скандал, связанный с именем Честерфилда, явился полной неожиданностью для двора. Кто же мог ожидать, что Честерфилд, известный распутник и повеса, окажется способен на глубокое чувство к женщине, тем более к собственной жене?

Поскольку любовь к музыке почиталась особой добродетелью при английском дворе, Том Киллигрю, известный всему театральному миру законодатель вкусов, привез с собою из поездки по Италии целую труппу певцов и музыкантов. Все они имели большой успех, а некий Франсиско Корбетта оказался таким великолепным гитаристом, что многие придворные дамы и кавалеры не на шутку разохотились овладеть этим инструментом. Леди Честерфилд удачно приобрела одну из благозвучнейших во всей Англии гитар, и ее брат, лорд Арран, вскоре научился играть на ней много лучше остальных придворных.

Одна сочиненная Франсиско сарабанда так полюбилась королю, что он готов был слушать ее беспрерывно; придворные, разумеется, тоже были от нее в восторге, поэтому звуки сарабанды, исполняемые на все голоса, от баса до сопрано, и на всех музыкальных инструментах, постоянно лились из апартаментов и внутренних двориков Уайтхолла. Но более всего мелодия сарабанды пленяла слушателей тогда, когда исполнитель пел и одновременно подыгрывал себе на гитаре.

Неудивительно поэтому, что герцог Йорк, следуя за общими вкусами, высказал желание услышать, как лорд Арран исполняет эту самую сарабанду на знаменитой гитаре леди Честерфилд. Арран тут же назначил герцогу встречу в апартаментах своей сестры.

Прослышавший об их договоренности Честерфилд ворвался в комнату жены, крича, что она обманывает его с герцогом Йорком.

Елизавета, отнюдь не забывшая слова супруга — тогда еще нежно любимого — о том, что его сердце принадлежало и будет принадлежать другой, лишь внутренне усмехнулась и отвернула лицо. По-видимому, она не считала нужным ни подтверждать, ни опровергать предъявленное ей обвинение.

— Думаешь, я позволю тебе так... так бессовестно меня дурачить, да? Ты так думаешь?! — кричал он.

— Поверьте, милорд, я вовсе о вас не думаю, — отвечала Елизавета.

С этими словами она опустилась на стул, взяла гитару и скрестила обтянутые зелеными чулками ноги, которыми так неприкрыто восторгался герцог Йорк.

— Отвечай! — потребовал Честерфилд. — Вы с ним любовники? Да? Да или нет?!

В ответ под пальцами Елизаветы зазвучали первые аккорды сарабанды.

Равнодушно глядя на мужа, она вспоминала, как нежно и беззаветно она любила его в первые недели замужества, как во всем старалась ему угодить, как мечтала о семейном счастье, таком же, какое было у ее родителей.

А потом, когда она узнала о его любовной связи, и не с кем-то, а с Барбарой Кастлмейн, известной всему миру вульгарной блудницей, потерявшей уже счет своим любовникам, когда представила их вместе, когда осознала, чего стоили все ее детские надежды на счастливое замужество, она вдруг перестала убиваться и грустить о своей разбитой жизни. Она ясно увидела, что не сможет уже никого любить, потому что любить вообще глупо; что при дворе царит безнравственность и разврат, и даже король, при всей его доброте, смеется над добродетелью и целомудрием. Тогда ее любовь к мужу окончательно умерла, и она решила никогда больше не попадать в столь жалкое и унизительное положение.

Затем она открыла для себя двор со всеми его утехами и развлечениями и обнаружила, что мужчины заглядываются на нее; постепенно к ней пришло сознание собственной красоты. Ей нравилось танцевать, кокетничать с кавалерами и удивлять подруг необычностью своих нарядов, которые восхитительно смотрелись на ее прелестной фигуре. При желании и она, подобно другим придворным красавицам, могла бы завести любовника. Сейчас ее благосклонности упорно добивался брат короля, а завтра на его месте вполне мог оказаться сам король.