Аня столько раз мысленно проделывала эти маршруты, что порой ей казалось, будто поедет она туда не в первый раз.

За два дня до отъезда тренер отозвал Аню в сторонку после прикидки и сказал:

— В Чернигов ты не едешь.

У Ани екнуло сердце, но она привычно взяла себя в руки и как можно спокойнее спросила:

— Почему?

— По результату. За все лето ты не только не прибавила, а потеряла где-то две сотых. Я хочу тебя прямо предупредить: буду ставить вопрос на тренерском совете об отчислении тебя из группы. Понимаешь… из возраста ты уже выходишь, а из своих секунд никак не выйдешь. Я считаю, перспектив у тебя нет…

Аня пошла в душ, долго стояла под теплой струей, вышла из кабинки, оделась и ушла на речку.

Она достаточно хорошо знала о жесткости полупрофессионального спорта, видела, как отчисляли при малейшем спаде других спортсменов, но никогда не задумывалась над тем, что такая система может коснуться и ее.

«Ну и пусть, — думала она, лежа на траве у реки. — Буду больше помогать маме, займусь историей с папой… Тем более впереди десятый класс, надо аттестат приличный получить, подумать об институте…»

Доводы казались логичными, но неутешительными, и потому хотелось взвыть, заплакать, но Аня умела сдерживаться и, преодолевая желание разнюниться, продолжала убеждать себя, что все складывается очень даже хорошо. И пора наконец заняться личной жизнью. Это выражение из книг вызывало у нее улыбку — какая, к шуту, личная жизнь! — у нее так и не было ни одного романа. Худая, костлявая, длинноногая, настоящий спринтер, Аня совершенно не пользовалась вниманием парней. Друзей и знакомых было много, но не более того. И в школе по-прежнему за ней никто не ухаживал. Она появлялась на уроках собранная, сосредоточенная, с большой спортивной сумкой, честно зарабатывала свои четверки и убегала в спортзал, на стадион или домой.

Однажды Ленка затащила ее на дискотеку. Какой-то парень попытался ее обнять, но Аня хлопнула его по спине так, что тот вскрикнул — рука у нее от занятий волейболом, малой штангой и турником была хоть и тонкая, но крепкая. Лена конечно же видела ее реакцию, она вообще все всегда замечала.

— При таких манерах можно и в старых девах остаться, — то ли в шутку, то ли всерьез сказала она.

— Ничего, — ответила Аня, — у меня спурт[1] впереди. — Однако в душе расстроилась, подумала, что, наверное, она ненормальная, не такая, как все. Позже, оставшись одна, подошла к зеркалу и в задумчивости уставилась на собственное отражение. Ничего утешительного в зеркале не увидела. Худое продолговатое лицо. Обычные прямые русые волосы. Ни груди, ни бедер… Аня вспомнила, как случайно услышала слова одного из тренеров, сказанные про ее подругу, прыгунью в длину: «Доска — два соска». «Так и обо мне за глаза говорят… Наверняка…» Ну вот разве что глаза — серые, в опушке темных ресниц… Она подумала, что и Деле тоже несладко — у той не то что поклонников — и друзей среди мальчиков не наблюдалось. Правда, по словам Наташи, Деля была тихо и безнадежно влюблена в своего мэтра, бородатого и неопрятного, но очень талантливого художника, последователя Сальвадора Дали. Он полагал себя гением и потому даже не пытался где-нибудь выставиться — все равно никто не поймет…

Зато у самой Наташи теперь вместо преданного портфеленосца с оттопыренными ушами появились какие-то студенты, с которыми Наташа не знакомила подруг. И еще «всякая шушера школьная», как называла их Наташа пренебрежительно. Вела себя она с девчонками покровительственно, как взрослая, умудренная жизнью женщина. После восьмого класса ездила пионервожатой в ведомственный привилегированный пионерский лагерь, про который Ленка, ухмыльнувшись, сказала, что там на ворота можно красный фонарь вешать.

В девятом классе у Ленки появился «постоянный мальчик», как окрестила его лифтерша, заметив, что он регулярно провожает девочку домой. Звали его Витя, учился он на первом курсе МГИМО, попросту говоря, в Институте международных отношений. Несколько лет жил вместе с родителями за границей, там и учился и теперь прекрасно знал два языка. С Леной они общались так часто, как только позволяло время, и всегда разговаривали по-английски. Аня умом понимала, что он великолепная пара для Ленки, но что-то ей в нем не нравилось, может быть, потому, что относился он к ней слегка иронически и называл не Аней, а Жанной — Жанна д'Арк, Орлеанская девственница.

…Аню совсем разморило на солнце. Она искупалась в речке, вернулась в свою комнату, быстро собрала вещи, сложила в спортивную сумку, написала тренеру записку, что уходит из спорта совсем и «не тогда, когда вы меня вышвырнете, а сейчас» и уезжает в Москву. Пойти и сказать все это ему в лицо у нее не хватило мужества.

В Москву Аня вернулась за две недели до начала учебного года. Ленка была дома одна, когда она, забросив вещи в пустую квартиру, поднялась на пятый этаж. Аня вывалила ей все, что произошло на сборах, радуясь, что теперь будет легче разговаривать с родителями.

— Dixi et animam levali, — произнесла Лена. — Ну и черт с ними — ты же все равно не собиралась стать профессиональной спортсменкой и до старости бегать. Забудь и не грусти.

— Ты привыкла с Витькой своим спикать, а мне перевод требуется, я ведь к языкам тупая, — съязвила Аня.

— Это, подружка, латынь: «Сказал и душу облегчил».

Они сидели, поджав под себя ноги, и долго обменивались летними впечатлениями.

— Пойду, — сказала Аня, — сейчас уже мама вернуться должна.

Лена проводила ее до дверей и уже на площадке тихо сказала:

— Знаешь, у нас с Витькой все было…

— Что все? — не поняла сразу Аня.

— То самое. Не понимаешь?

— А-а-а… Совсем все? — как-то глупо растерялась Аня.

— Ну да, я ведь люблю его…

У Ани почему-то заколотилось сердце, словно она только что пробежала дистанцию, ей хотелось расспросить Лену поподробнее, но язык не поворачивался. Она неловко потопталась и совсем уж некстати сказала:

— Пойдем вечером в кино?

— Не знаю, — пожала плечами Лена.

— Ну я пошла?

— Пока. Я постучу тебе.

Аня медленно спустилась к себе и, открывая дверь, подумала, что теперь Лена в кино будет ходить только с Витькой.

Стандартный, не очень обильный аэрофлотовский обед Аня съела с удовольствием. Утром дома она только выпила чашечку кофе — ничего не лезло в горло, а тут, в самолете, вдруг разыгрался аппетит. Может быть, влияние дружно жующих вокруг пассажиров? Она закончила одна из первых, откинулась, лениво подумала, не попросить ли вина, но решила, что не стоит, и закрыла глаза…

Мысли медленно побрели назад, туда, где, как ей казалось, можно найти ответы на многое из того, что с ней сейчас происходит. Но в ее самокопании уже не было прежнего раздражения — подсознательно хотелось вспомнить и что-нибудь приятное, хорошее. Черт возьми, неужели там, далеко позади, в Москве, так-таки ничего хорошего у нее не осталось?

Она рассеянно взглянула в иллюминатор. Далеко внизу тянулись взъерошенные, ослепительно белые облака, в стороне от самолета вздыбилась фантастическим айсбергом белопенная громада, и над всем сияло ослепительное солнце.

Подошла с тележкой стюардесса, собирая пустые подносы. Аня отдала свой, поблагодарив улыбкой, и закрыла глаза. Сразу же накатила полудрема…

Высокий плотный молодой человек в распахнутой поношенной телогрейке и выгоревших джинсах, заправленных в резиновые сапоги, держал шест с плакатом: «I курс гум. фак-ов» и, видимо, не очень доверяя плакату, выкрикивал зычным голосом:

— Первый курс гуманитарных факультетов! Первый курс гуманитарных факультетов!

На голове у него лихо сидела клетчатая не то шляпа, не то панама, из-под которой буйно выбивались русые вьющиеся волосы.

Лена с Аней, одетые в старые куртки, резиновые сапоги и лыжные шапочки, переглянулись.

— Кажется, наш, пошли, — сказала Аня.

— Живописный чувак, — заметила Лена. Они подошли к здоровяку.

— Здравствуйте, — поздоровалась Аня.

— Привет, — улыбнулся он. — Первокурсники?

— Конечно, — сказала Лена.

— Фамилия? — Парень достал из кармана телогрейки общую тетрадь.

— Вавилова и Хотькова, — ответила Лена и, заметив, что парень не может найти фамилии, уточнила:

— Вавилова — с филологического, Хотькова — с исторического.

— Так бы и говорила…

Стали подходить другие студентки, почти все одетые слегка кокетливо, и студенты, экипированные более практично — телогрейки, штормовки.

Конечно же, студентами их можно было назвать лишь условно — скорее вчерашние десятиклассники, успешно прошедшие горнило вступительных экзаменов, и теперь, прежде чем войти в институтские аудитории, им предстояло отбыть трудовую повинность на бескрайних картофельных просторах Подмосковья.

Ровно в девять здоровяк помахал фанерным щитом над головой и обратился ко всем:

— Коллеги! Будем знакомиться: меня зовут Николай, я аспирант и ваш руководитель на картофельном поле.

Вокруг Николая уже стояла изрядная толпа, которая шумно реагировала на каждую его реплику. Кто-то крикнул:

— Ого, и аспиранты копают картошку?

— Юноша, — заявил Николай, — нужно слушать внимательно, чтобы ничего не спутать. Копать картошку будете вы, а я буду руководить. Надеюсь, теперь все понятно?

— Не совсем. В чем будет заключаться ваше руководство? — выкрикнул женский голос.

— Это вы познаете на месте, причем на собственной шкуре.

Толпа захохотала.

— Еще вопросы есть? — спросил Николай.

— Есть вопрос, — раздался звонкий девчачий голос. — Вы женаты?

— На картошке все холостые, — ответил Николай. И снова веселый смех.

— Если вопросов больше нет, переходим к делу. Сейчас подойдут автобусы, поедем на вокзал. Там — два часа на электричке, затем выходим и на грузовиках до места. Сегодня день знакомства и размещения. Завтра с утра — в поле.

В электричке первокурсники расселись по трем вагонам, и Николай первое время переходил из вагона в вагон, приглядывая за ними, словно солидный дядька за малыми ребятками. То подходил к собравшимся вокруг гитариста, то к щебечущим девушкам. Несколько раз вскользь взглянул на Аню с Леной, которые сидели особняком и читали. Аня краем глаза против воли следила за ним. Наконец он подошел к ним.