Джесси-Энн показалось, что рука Харрисона, которую она держала, стала совсем холодной в этот теплый, соленый вечер. Встав с постели, она добежала до гостиной и налила ему в стакан немного бренди. Согрев бокал в руках, она протянула его ему. Черные глаза Харрисона были все еще затуманены воспоминаниями. Он взглянул на нее.

— Я никому не рассказывал о Мишель, — признался он, — того, что рассказал тебе. Всю горькую правду.

— Хорошо, что ты рассказал мне об этом, — прошептала она, почувствовав к нему столько нежности, сколько не чувствовала, даже занимаясь с ним любовью. Она как бы увидела его с другой стороны, он открыл ей душу раненого человека, прятавшегося за бесстрастной маской преуспевающего администратора. Имевший все на свете, он тем не менее знал, что значит потерять дорогого человека. Харрисон испытал горе, которое ей никогда не приходилось испытывать, и ее сердце обливалось кровью от сострадания к нему.

Стоя на коленях у кровати и продолжая держать его за руку, она поцеловала его пальцы, а он, улыбнувшись, взъерошил ей волосы на голове.

— Все это было много лет назад. Мы с Мишель были просто детьми. Сейчас все по-другому. Мы вместе, ты и я, Джесси-Энн. И я хочу, чтобы ты знала, что никогда в жизни я не был так счастлив, как сейчас.

Наутро, когда они, обнаженные, плавали на своем уединенном пляже, Харрисон прижал ее к своему упругому телу, вспенив воду вокруг них, и поцеловал в мокрое, смеющееся лицо.

— Ты такая красивая, — сказал он. — Не могу не любоваться тобой, изгибом твоей шеи, твоей улыбкой, движениями… Ты — как ожившая сказка в моей жизни.

— Если бы ты видел меня в детстве! — рассмеялась она. — До четырнадцати лет я была длиннющим худым ребенком со скобками на зубах. Мне и в голову не могло прийти, что я могу стать красивой. Да я особенно и не думала об этом. Красивыми были мои подружки. Они были маленькими и привлекательными. У них были хорошие фигурки, а у меня кожа да кости. Их зубы не нуждались в скобках, и их волосы были послушными и пышными. Господи! Как нам было весело, несмотря ни на что! Мальчишки звали нас заводилами, хотя я не очень соответствовала этому прозвищу. Думаю, что у нас была просто отличная компания. Мы были вдохновителями и организаторами танцулек и всяких вечеров. Мы решали, кого приглашать на них, а кого нет, хотя для нас это не имело значения, ведь у нас был свой узкий круг избранных, и мы признавали только своих. Мы все делали вместе — оставались ночевать в гостях друг у друга, вместе делали уроки, бегали по субботам на свидания, причем только с самыми симпатичными ребятами. Но знаешь что? Мне всегда было чуточку жаль других — тех детей, у которых, казалось, не было друзей, их никуда не приглашали. В общем, они были изгоями.

— Как я, — сказал он. — Тебе бы стало меня жалко, потому что я был бы в стороне от вашей чудесной компании.

— Все это было провинциальными штучками, — призналась она, с иронией оглядываясь назад. — Даже в семнадцать лет ты был более искушенным в жизни, чем те ребята, которых я знала.

Она взглянула на него:

— Не могу тебя представить изгоем, Харрисон. Ты прирожденный лидер, всегда знаешь, как управлять ситуацией.

— Это не так, — прошептал он, снова целуя ее мокрую щеку, — не так, моя дорогая Джесс. Мне нравятся твои воспоминания о провинциальной жизни. Мне хотелось бы познакомиться с твоей семьей, твоими друзьями. Я завидую твоему детству.

— Завидуешь? Но у тебя всегда было все на свете! — воскликнула она.

— У моей семьи были деньги, но это далеко не все на свете, Джесс. У меня никогда не было того, что имела ты.

— Ну конечно, мы съездим с тобой ко мне домой, — пообещала она. — Но знаешь, каждый раз, когда я приезжаю туда, мне кажется, что я немного отдалилась от дома. Все теперь как-то по-другому.

Она нахмурилась, вспомнив свои ощущения в последний приезд домой. Разве ей не показалось трудным приноровиться к ритму жизни ее семьи и друзей? Может быть, она стала жить в другом, более стремительном ритме? Полагаться только на себя в жизни, полной острых углов? Но сейчас она была замужем, и все должно было измениться. Она постарается быть именно такой женой, какой Харрисон хотел бы ее видеть.

* * *

Два месяца спустя Джесси-Энн стояла в безупречной гостиной трехэтажного пентхауса на Манхэттене из двадцати восьми комнат, который с этого момента был ее домом, — с десятью действующими каминами, стенами, отделанными дубом и шелком от Фортуни, спортивным залом и плавательным бассейном, с замечательной коллекцией картин старых мастеров. С волнением она спрашивала себя: неужели они так много разговаривали первые месяцы, что сказали все, что им нужно было высказать друг другу?

Харрисон теперь был на ногах уже в шесть часов утра и допивал кофе, когда она едва успевала открыть глаза. Он торопливо целовал ее в лоб и в черном тренировочном костюме отправлялся на утреннюю пробежку, потом возвращался на разминку в спортивный зал и оттуда уходил на работу. Он звонил ей один раз утром, один раз днем и уже совсем поздно он звонил из своей машины, чтобы сообщить ей, что направляется домой.

Сначала ей нравилось, что он думает о ней, но потом звонки стали ее раздражать. Уж не проверяет ли он ее, спрашивала она себя. Хочет убедиться, что она там, где должна быть, а не занимается тем, чем не следовало. Чем, например? — думала она. Ходила на демонстрацию мод? Принимала любовников? Но ей не нужны были любовники, Харрисон мог быть в этом абсолютно уверен. Их ночи по-прежнему были полны страсти. Просто ее дни проходили впустую, и она не знала, чем себя занять. Теперь ей стало ясно, что имел в виду Харрисон, когда сказал: «У нас были деньги, но это еще не все».

С тоской она представляла, какой бы могла быть ее жизнь, если бы она стала моделью «Ройл». Она была бы наполнена работой, путешествиями, появлениями в обществе, новыми лицами. Люди! Черт возьми, вот в чем дело! Харрисон считал ее друзей слишком легкомысленными. Она же нашла скучными его друзей. Когда усталый он возвращался поздно с работы, ему хотелось отдохнуть, тихо и спокойно поужинать с ней вместе. А ей хотелось выйти в город, поэтому почти всегда они принимали компромиссное решение и шли ужинать в какой-нибудь хороший ресторан.

В ее душу закралось подозрение, что Харрисон представлял ее жизнь несколько иначе, чем она свою. Конечно, она была миссис Харрисон Ройл, но одевалась она, как Джесси-Энн, в те вещи, которые ей нравились, игнорируя жемчуг и роскошные меха, которые он купил для нее. Ей казалось, что это забавляло Харрисона, но он был смущен, когда на вечере, устроенном им для директоров магазинов компании «Ройл», она вышла к гостям в белом свободном пиджаке с широкими плечами и красных атласных брюках, с огромной красной брошью на груди. Она выглядела потрясающе и знала это, но все другие жены были в натуральных мехах и дорогих платьях, и, конечно, на них был жемчуг.

Она давно не встречала интересных людей. Они с Харрисоном редко приглашали к себе гостей, потому что Харрисон предпочитал быть с ней наедине, — это было замечательно, не считая того, что его дни были заполнены делами и встречами с людьми, а ее — были пусты и одиноки. Они часто ходили в театр, но только вдвоем. Изредка они ужинали с его матерью.

Рашель Ройл была маленькой, похожей на птичку, женщиной, хотя Джесси-Энн считала, что она напоминала, скорее, ворона, чем воробья. У Рашели были иссиня-черные волосы с двумя седыми прядями на висках, которые она собирала в пучок, обычно украшенный шелковым или бархатным бантом от Шанель. Вокруг ее красивых черных глаз, так напоминавших глаза Харрисона, были заметны морщины, которые выдавали ее шестьдесят пять лет, однако лицо у нее было такое же гладкое, как у молоденькой девушки. Благодаря этому странному сочетанию она производила впечатление необыкновенно мудрого человека. Джесси-Энн была уверена, что гладкая кожа Рашели была ее собственной и скальпель хирурга к ней не прикасался, но контраст между глазами женщины, умудренной опытом, и молодым лицом пугал ее.

Рашель Ройл носила одежду от Шанель, как вторую кожу. Ее маленькой фигуре шли костюмы в строгом стиле. Она до сих пор могла носить те костюмы, которые купила еще в пору, когда ей было тридцать лет. За эти годы она приняла «новую внешность» Шанель, предложенную Лагерфельдом, привыкнув к большим плечам и новым приталенным жакетам. Она, вне всякого сомнения, была самая подтянутая и организованная женщина, которую когда-либо видела Джесси-Энн. Она точно знала, что если бы кто-нибудь попытался застать ее врасплох и неожиданно зашел к ней домой, то не увидел бы ее, дремлющую у камина в старом свитере, жующую шоколад и читающую журнал. Рашель была всегда одета в строгую твидовую юбку и шелковую блузку, а на ногах носила двухцветные туфли фирмы «Шанель», которые очень любила. В немолодой Рашели Ройл не было абсолютно никакой небрежности, и после их первой, довольно прохладной встречи Джесси-Энн мрачно сказала Харрисону:

— Спорю, что если бы был пожар и мы стали выбегать из дома, она все равно бы надела свой жемчуг, бант и эти ее знаменитые туфли, а ее жакет был бы застегнут на все пуговицы.

Харрисон только посмеялся.

— Не позволяй ей обижать себя, — ответил он. — Моя мать всегда была такой. Она необыкновенный организатор — работает в полдюжине благотворительных обществ и заставляет их там плясать под свою дудку.

— Могу представить, — вздохнула Джесси-Энн, не забыв, как больно жалили ее слова Рашели.

* * *

Их первая встреча прошла внешне вполне прилично. Рашель была вежлива — она просто не могла быть груба с кем-либо, но за ее приятными манерами чувствовалось недовольство.

— Итак… — сказала она, протянув руку Джесси-Энн. (Никакого поцелуя новобрачной, подумала Джесси-Энн). — Итак, вот на ком женился Харрисон! — (На ком он женился? Не сказала даже «на девушке…» или даже «прелестной девушке» он женился.)