— Это свидетельство о браке матери Джилли, доказывающее, что брак был законным. Второй документ — неопровержимое доказательство того, что наша Джилли — урожденная леди Сильвия Ролингс, рожденная 8 апреля 1798 года от Рождества Христова.

— Сильвия? — переспросила Анна.

— Ролингсы всегда называли своих дочерей этим именем, а мужчин — Сильвестрами. Мне кажется, мои предки не слишком заботились о детях. Слава богу, моя мать была ирландкой, — заметил Кевин с присущим ему сарказмом.

— Мне это не нужно! — раздался голос Джилли, поразив всех. — Мое имя — Джилли. Мне оно нравится. Я не хочу, чтобы меня звали Сильвией. Это дурацкое имя.

— Я не согласен с тобой на сей раз, Джилли, — мягко обратился к ней Кевин, приближаясь к тому месту, где она стояла — поодаль от остальных. — Какое значение имет имя? «Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет»[8].

— Ха! — откликнулась Джилли, и две алые розы вспыхнули у нее на щеках. — Попробуйте в течение двадцати лет называть человека отродьем, а потом назовите его розой и посмотрите, изменится ли его запах!

Указывая на бумаги в руках Кевина, она презрительно усмехнулась:

— Вы думаете, эти бумажки способны сделать так, чтобы все встало на свое место? А как насчет моей бедной мамы? Где ее ре-а-би-ли-та-ци-я? Пахнет ли она розой?

Джилли изо всех сил затрясла головой, словно желая избавиться от собственных мыслей, затем в гневе обратилась к Кевину:

— Это ничего не меняет. Оставь себе эти бумажки. И стекляшки тоже. Получи свое сокровище в награду за то, что ты разгадал загадку. Оставь себе Холл и поместье, видит Бог, ты их заслужил. Мне ничего не нужно. И прежде всего мне не нужен ты!

По ее щекам текли слезы, свидетельствуя о том, что на самом деле она понимает, сколь многое изменилось. Джилли высоко подхватила юбки и, зажав рот кулачком, бегом удалилась по одной из дорожек, оставив Кевина стоять, напоминая чучело, из которого вынули всю начинку.

Аманда подошла к нему, чтобы выразить сочувствие, обняла, он продолжал стоять безучастно.

— Она пожалеет об этом, Кевин. Дай ей время. Это был просто шок, вот и все.

— А когда шок пройдет и она осознает, что причин для нашего брака больше не существует — что тогда, Менди? Потребует ли она свою часть денег и свободу, оставит ли этот дом и свои печальные воспоминания, чтобы никогда не вернуться? Я не стал бы винить ее.

— Она так не поступит, — серьезно заявила Аманда (тихие всхлипывания Анны служили фоном для ее оптимистической речи). — Она тебя любит, я знаю.

Кевин выдавил из себя кривую усмешку.

— Ты уверена? Что ж, Менди, по крайней мере хоть кто-то в это верит.


День близился к вечеру, и гости Ролингсов решили провести еще одну ночь в Холле. Джилли заперлась в своей спальне под охраной мисс Розберри, поэтому они один за другим разыскивали хозяина и давали ему советы.

Надо признать: Кевин в них нуждался. Прежде чем Джилли забаррикадировалась в своей спальне, он успел поговорить с ней: смело перечислил все свои грехи перед нею и предложил развод, если она того пожелает.

Ее реакция была ожидаемой: она обвинила его в том, что он торопится уехать в Лондон к своим многочисленным любовницам; сейчас, когда все условия завещания старого графа соблюдены, он наконец может это сделать, а брак с нею ему больше не нужен.

Он не пытался спорить с ней. Он решил проявить благородство — вести себя как подобает джентльмену. В конце концов, она будет ему благодарна. Кевин кое-чему научился, увидев, как Джилли отвернулась от него с отвращением: когда поступаешь правильно, бывает больно. Очень больно.

Он укрылся в библиотеке после ужина с друзьями, прошедшего в напряженной атмосфере: все присутствовавшие разделяли его мучения; после третьей бутылки Бо и Джаред разыскали его.

— Все страдаешь? — спросил Джаред, бросив взгляд на пустые бутылки.

Кевин поднял голову и мутными глазами посмотрел на друга.

— Я размышляю. Наверное, мне лучше уехать. Веллингтону нужны хорошие солдаты. Я мог бы поступить в кавалерию под вымышленным именем.

— Не в кавалерию, Кевин. Лучше в гусары, — поправил его Бо, довольный, что может дать полезный совет.

— Ты так думаешь, Бо? — спросил Кевин.

— Нет. Он так не думает, — отрезал Джаред, сделав добродушному рыжику страшные глаза.

— Джилли. Как она? Ее очень не хватало за ужином, — быстро сымпровизировал Бо, пытаясь прикрыть одну неловкость другой.

Кевин поднял бровь и глухо хмыкнул.

— У нас с леди Локпорт возникли некоторые разногласия. Я не могу сказать, как она поживает, так как через толстую дубовую дверь очень неудобно разговаривать.

— Пошли ей цветы. Женщины любят цветы, — предложил Бо с надеждой, однако в ответ услышал лишь рычание человека, которому хотел поднять настроение.

— Я готов сидеть у ее ног на цепи, если это сделает ее счастливой, но мне почему-то кажется, что она мечтает о моем отсутствии, а не о том, чтобы я был рядом.

Аманда, пришедшая с собственной миссией милосердия, услышала эти последние слова и принялась увещевать Кевина:

— Чепуха. Последнее, чего хочет Джилли, — это чтобы ты исчез из ее жизни.

Она приложила палец к губам и добавила:

— Конечно, с другой стороны, Джилли не нужен муж типа комнатной собачки-переростка. Зная твою жену, могу сказать: она скоро устанет от раболепия и изъявлений преданности и сбежит к контрабандистам — от скуки.

Это вызвало на губах Кевина слабую улыбку, и Джаред, послушный молчаливому намеку жены, взял Бо за руку и тихонько вывел из комнаты.

— Ну хорошо, — умиротворяюще начала Аманда, — теперь, когда мы одни, я хочу кое о чем спросить тебя. Ты сошел с ума, Кевин? Что, скажи на милость, ты делаешь? Хочешь оставить Джилли, не пошевельнув пальцем, чтобы удержать ее?

Кевин выпрямился, готовясь дать достойный ответ.

— Аманда, — начал он, стараясь говорить рассудительно, — Джилли прожила всю жизнь, не видя ничего, кроме бедности, унижений и стыда. Я дал ей имя, которое и так ей принадлежало. Я не знал об этом, и это единственное, что меня извиняет, и отнял у нее то немногое, что она имела, — свободу. Сейчас, если она получит хотя бы половину личного состояния Сильвестра, она станет достаточно богатой, чтобы купить Вестминстерское аббатство. Она узаконена. Она молода. Она прекрасна. Весь мир будет у ее ног. По крайней мере, все это было бы так — если бы она не была моей женой. Как могу я просить ее отказаться от всего этого, если она достойна даже большего, только потому, что такова была последняя воля ее безумного отца?

— Как? — с досадой переспросила Аманда. — Ты спрашиваешь меня как? Спроси ее! Ты ведь ее любишь, и она любит тебя, и я знаю, что вы оба будете несчастны друг без друга. Я знаю, что такое любовь, Кевин. Нам очень повезло, мне и Джареду, — мы нашли друг друга. Глупая гордость и глупые страхи могли бы разлучить нас, но наша любовь оказалась сильнее всего этого, Кевин, — закончила Аманда. — Я до сих пор была уверена, что ты любишь Джилли, но начинаю сомневаться в этом. Ни один любящий мужчина не оставит любимую без борьбы. Ты разочаровал меня, Кевин. До сих пор я не считала тебя трусом или глупцом.

Встав со стула, Кевин подошел к Аманде и поцеловал ее в щеку.

— Теперь я понимаю, почему когда-то чуть не влюбился в тебя. У меня никогда не было женщины-друга. Ты мой друг, Менди, мой добрый, дорогой друг. Благодарю тебя. Я пойду к Джилли завтра, упаду на колени перед ней, если понадобится, и постараюсь завоевать ее, — он улыбнулся. — А если это не поможет, я перекину ее через колено и хорошенько отшлепаю!

— Дурачок! Удачи тебе!

На глазах Аманды блестели слезы. Она тоже поцеловала его в щеку.

— Удачи тебе, мой дорогой, добрый друг. Ты наконец нашел свою настоящую любовь — будьте всегда так же счастливы, как мы с Джаредом, вы это заслужили!


Трава была еще мокрой от росы, когда Джилли уселась, расправив юбки, у могилы своей матери. Одетая в утреннее шелковое платье бледно-зеленого цвета, она являла собой воплощение юности и красоты — если не приближаться к ней слишком близко, иначе можно было, заглянув ей в глаза, увидеть там застарелую печаль.

— Доброе утро, мама. У меня для тебя хорошие новости, — начала она и рассказала о находке — ларце и его содержимом.

Можно было заполнить целые тома тем, о чем она умолчала: боль, испытанная ею за всю жизнь, годы, отмеченные незабываемыми оскорблениями и унижениями, но Джилли не говорила об этом. Вместо этого она сосредоточивалась на ярких моментах — на том, что выяснилось: ее мать была настоящей леди Локпорт, а Томми — виконтом. Джилли могла теперь перенести прах своих родных в фамильный мавзолей Ролингсов, расположенный на территории поместья, чтобы они спали там вечным сном, окруженные Ролингсами, умершими прежде, в ожидании тех, кто присоединится к ним позже.

Она рассказала о прекрасных драгоценностях Ролингсов, которые она, малышка Джилли, станет носить, когда начнет ездить на балы и званые ужины; она и сама станет давать балы в Холле, после того как приведет его в порядок — теперь у нее есть необходимые для этого деньги.

Однако через какое-то время ее голос утратил веселость, а голова поникла. Наступил момент, когда она не смогла больше держаться прямо. Уронив голову на могильный камень матери, она зарыдала.

— Ах, мама, я так несчастна, — всхлипывала она. — Сначала, когда я узнала все эти новости, я могла только злиться. Я могла думать только о том, как несправедливо было со стороны Сильвестра обращаться с нами так ужасно!

Она шмыгнула носом и вытерла его тыльной стороной ладони, как маленький ребенок.

— Потом я поняла, что Сильвестр, должно быть, был не в своем уме и не мог отвечать за свои поступки. Я подумала, что он чуть не умер от горя, когда погиб его старший сын, а потом Томми тоже умер, и осталась только ничтожная девчонка, которая не могла стать наследницей. Я никогда не забуду, как он был виноват перед тобой, мама, но я научилась жить со своими воспоминаниями. Но есть еще кое-что плохое, и я просто не знаю, что мне делать. Ох, мама, — ее голос сорвался. — Никогда за всю мою жизнь ты не была мне так нужна. Если бы ты только могла поговорить со мной, может быть, ты бы подсказала мне ответ.