– Да, отец.

– Итак, твоя задача будет состоять в том, чтобы расширить нашу империю и не потерять ни крупицы наших сегодняшних достояний – а ведь многие, очень многие захотят отхватить кусок этого пирога! Бейся насмерть со всеми, кто встанет на твоем пути… как я бьюсь с Францией, Англией и германскими принцами.

– Да, отец.

– И есть еще один враг, борьба с которым будет непримиримей, чем с любым другим, потому что от этой борьбы зависит спасение всего христианского мира. Ты понимаешь, о каком враге я говорю?

Филипп знал ответ.

– О ереси.

Заговорив о своем давнем враге, император вдруг преобразился. Губы перестали улыбаться, в глазах появился холодный блеск.

– Святая инквизиция не останется в стороне от этой борьбы. Она поможет тебе – своими трибуналами, дыбами, раскаленными клещами, колодками и кострами. Тебе придется уничтожать ересь всюду, где увидишь ее. Это твой священный долг. Если ты его не выполнишь, то погубишь свою душу.

– Я знаю, отец.

– Ты должен знать гораздо больше о деле, начатом твоей великой бабкой – той, которую прозвали Изабеллой Католической. Знать, как она привлекла на свою сторону святого монаха Томаса Торквемаду. Досконально знать работу и достижения святой инквизиции.

– Мне уже многое известно, отец.

– Это хорошо. Но тебе не лишне знать еще больше. Пойми, в преследовании еретика никакое усердие не может быть чрезмерным. А когда он предстанет перед священным трибуналом, никакие пытки не окажутся слишком жестокими, никакая смерть не будет чересчур мучительной.

– Понимаю, отец.

– А теперь я хочу поделиться с тобой кое-какими своими тревогами. Видишь ли, некоторые уроки даются тебе достаточно легко, но вот в других… в других – отстаешь от иных принцев Европы. Ты должен бегло говорить по-французски. Кто знает, может быть, я однажды найду для тебя невесту во Франции? Конечно, тебе вовсе не обязательно говорить с супругой на ее родном языке, но ведь это и не помешает, правда? И еще тебе нужно хорошенько поупражняться в латыни. Ты должен свободно изъясняться по-итальянски, по-немецки… да, Святая Божья Матерь, ты должен уметь общаться со всеми своими подданными! Ну, ничего, не вешай нос, сынок. Не твоя вина, что ты не владеешь всеми этими языками. У тебя не было нужных учителей. А это дело поправимое. – Император сжал локоть сына. – Я бы хотел, чтобы эти руки стали более мускулистыми. Да, неплохо бы тебе поскорей окрепнуть. Ты сносно сидишь на муле, но ведь мулы не годятся для сражений. Тебе необходимо стать превосходным наездником. Мы подберем тебе скакуна, который будет достоин испанского принца. Найдем самых лучших наставников. Я покорил полмира – так что же, не разыщу в нем подходящего учителя верховой езды? Ты немногословен, сын мой. «Да, отец… Понимаю, отец…» Слишком уж ты серьезен для своих лет. Ну, да ладно. Теперь ты знаешь, что мне требуется от тебя. Ты справишься, обязательно справишься. Я предрекаю тебе великое будущее, сынок. А сейчас – можешь идти, потом мы еще поговорим.

Филипп встал, с достоинством поклонился и вышел из комнаты. Беседа его утомила, но он старался держаться прямо, вдохновленный мыслями о своем высоком предназначении.

Дон Хуан де Суньега критически осмотрел своего ученика. Когда император представил их друг другу, он повел себя достаточно учтиво – поклонился со всей церемонностью, какую мог ожидать от него Филипп; идя к конюшне, держался на почтительном расстоянии от принца. Но вот они остались наедине, и его манеры резко изменились.

Сейчас этот рослый, крепкий мужчина наклонился и пощупал руку принца.

– Вашему Высочеству придется поднакачать мускулы.

– Если мне будет угодно, я так и сделаю, – надменным тоном произнес Филипп.

– Если Вашему Высочеству угодно ездить верхом и фехтовать, то вы непременно это сделаете, – последовал невозмутимый ответ.

Другой принц на его месте поднял бы стек и изо всех сил ударил бы слугу, осмелившегося проявить такую фамильярность, – Филипп же заколебался. Охваченный холодной яростью, он решил посмотреть, что произойдет дальше.

– А ну-ка, взберитесь в седло, – сказал дон Хуан.

В прошлом этот мужчина был главным комендантом Кастилии и немало времени провел при дворе, а потому должен был знать, с какими словами следует обращаться к принцу. Неужели император не сумел разглядеть в нем грубияна, которому нельзя поручать такую ответственную задачу, как обучение наследника испанской короны? Филипп проигнорировал данный ему приказ. Он стоял неподвижно, и только порозовевшие щеки выдавали его ярость.

– Ну? – с бесстрастным видом произнес дон Хуан. – Ваше Высочество меня слышали?

– Не могу поверить, что ты обращаешься ко мне, – сказал Филипп. – Я не привык, чтобы со мной разговаривали, как с сыном какой-нибудь служанки.

– Что ж, прошу прощения у Вашего Высочества. Но учтите – если мне придется в каждом случае обращаться к Вашему Высочеству, употребляя все положенные титулы, то это, боюсь, значительно затянет обучение Вашего Высочества. А если жизни Вашего Высочества будет угрожать опасность? Скажем, понесет лошадь. Должен ли я буду просить вашего милостивого позволения прийти вам на помощь? Должен ли я буду сказать: «Ваше Высочество, боюсь, ваша лошадь понесла. Не соизволите ли вы дать мне Ваше Всемилостивейшее разрешение оказать вам…»

– Хватит! – оборвал его Филипп. – Мой отец велел тебе обучить меня верховой езде и фехтованию, а также показать мне приемы и трюки, которые позволят мне участвовать во всех состязаниях и турнирах. Но я не желаю выносить твои дерзости, и если ты позволишь себе еще одну такую выходку, мне придется попросить отца, чтобы он подыскал мне нового учителя. Полагаю, ты понимаешь, что мой прежний преподаватель будет сурово наказан.

– Как будет угодно Вашему Высочеству.

Во время урока верховой езды принц разозлился еще больше, хотя об этом никто бы и не догадался, если бы видел его в седле.

«Пятки вниз! Спину держать прямо! Колени сжать! Вы что, хотите свалиться с коня?» Так ли следует разговаривать с будущим властелином половины мира?

– Ну, на сей раз вы избежали падения. А если бы у Вашего Высочества сегодня оказался бы сломанным нос? Хорошенькое вышло бы дельце?

Филипп не ответил – он уже принял решение. А когда урок закончился, этот мужчина имел наглость заметить:

– Вашему Высочеству нужно еще много тренироваться. А то вы держитесь в седле, как какой-то мешок с луком.

Придя к отцу, Филипп сказал:

– Отец, мне требуется новый учитель.

– Новый учитель? Но ведь Суньега – лучший наездник в Испании. Да и в фехтовании ему нет равных. Я не смогу найти для тебя более подходящего учителя, чем он.

– Я не желаю сносить его дерзости. Он разговаривает со мной, как… ну, как с любым мальчишкой, который обучается верховой езде. Он сказал, что я держусь в седле, как мешок с луком.

Карл притянул сына к себе – так близко, что Филипп уловил запах чеснока, шедший из его рта.

– Сын мой, сегодня утром ты и был мальчиком, обучающимся верховой езде. Ведь принц, если он желает стать хорошим наездником, должен брать те же уроки, что преподают простым мальчикам. Я видел, как ты въезжал на конюшню. И знаешь, Филипп, ты в самом деле напоминал мешок с луком.

Мальчик промолчал, но его обычно бледные щеки покрыл яркий румянец. Ему казалось, что он умрет от стыда.

Самообладание этого ребенка не переставало изумлять Карла. Смягчившись, он добавил:

– Послушай меня, сын мой. Если бы Суньега решил угождать тебе и потакать всем твоим прихотям, то он поступил бы, как все остальные придворные, и ты лишился бы верного слуги, не желающего лгать своем господину. Но, поверь, для человека нет ничего хуже, чем не знать правды, – и особенно это опасно в юности, когда еще всякий умеет отличать ложь от истины. Ты умный мальчик, иногда я восхищаюсь твоим умом. Не расстраивайся. Сегодня утром ты занимался верховой ездой, но получил и другой, гораздо более ценный урок. Я знаю, он не пройдет для тебя даром.

Карл не ошибся. Филипп хорошо усвоил этот урок – понял, что из него можно извлечь больше, чем из умения управлять лошадью.

Принц сидел за столом в одной из комнат роскошного саламанкийского дворца и внимательно слушал своего преподавателя, почтенного магистра Хуана Мартинеса Педерналеса. Впрочем, фамилия Педерналес – означающая «кремень» – казалась этому ученому не совсем той, под которой уважающее себя светило науки может предстать перед учениками, а потому он, проявив присущую ему изобретательность, избрал ее латинский вариант и вот уже много лет был известен как «магистр Силезий».

Был он человеком, привыкшим к достатку и предпочитавшим читать лекции в комфортных условиях. Ему доставляла удовольствие уже сама мысль о том, что император назначил его наставником своего сына. Что же говорить обо всем, что сопутствовало такому удачному повороту в его карьере? Разумеется, он благодарил судьбу, избавившую его от необходимости обучать тех бедных студентов, что приходили в университет Саламанки, – вечно голодных, дрожащих от холода, но горевших желанием получить образование и ради него отказываться даже от теплой одежды и сытной пищи.

Саламанка, расположенная неподалеку от португальской границы, была одним из средоточий европейской культуры, и император Карл поступил правильно, избрав этот город в качестве места, где предстояло учиться его сыну. С другой стороны, он не мог допустить, чтобы Филипп проводил время с обычными студентами, пусть даже из богатых семей. Вот почему в распоряжение молодого принца был предоставлен большой особняк, вместивший также всех слуг и телохранителей.

С наследником короны сюда приехал его кузен Максимилиан, которого вскоре ожидали женитьба на Марии, сестре Филиппа, и возвращение в Вену. Был здесь и преданный друг Филиппа – Рай Гомес да Сильва. Эти два подростка учились вместе с принцем, а потому магистр Силезий, уделявший немало времени всем троим ученикам, не упускал случая лишний раз похвалить Филиппа, отличить его прилежание и смышленость.