— Мадемуазель Альберт, мисс Джонсон, — объявил он, пропуская их внутрь.
Это был роскошный дамский будуар с зеркалом в резной раме, с обитой мягким бархатом и шелком мебелью и множеством маленьких столиков, на которых красовались дорогие безделушки и хрустальный туалетный прибор, украшенный эмалью и драгоценными камнями. Огромная, облицованная кафелем печь источала живительное тепло. Занавеси из дамасского шелка еще не задернули, и через окно виднелись золотые шпили и купола на фоне голубоватого сумеречного неба. На красном диване у окна сидела освещенная светом лампы рыжеволосая женщина. Она окинула Софи пристальным взглядом карих глаз, от которых не утаилось ни единой детали ее облика.
— Вы мисс Джонсон? Софи сделала реверанс.
— Надеюсь, мадемуазель Альберт, вы сообщили мисс Джонсон, кто я такая?
— Нет, Елена Петровна, у меня было так мало времени.
— Вы не успели сделать это по дороге сюда?
— Вы же знаете, Елена Петровна, Федор так гнал лошадей, что невозможно было дышать. Вы же знаете, холодный воздух губителен для моих легких…
— Хорошо. Что ж, мисс Джонсон, я принимаю и приветствую вас в этом доме, поскольку у князя нет жены. Я его кузина, а мистер Хенвелл — наставник моего сына Алексиса. В ваши обязанности будет входить обучение только дочерей князя, Татьяны и Екатерины. Французский язык они изучают под руководством мадемуазель Альберт, а немецкий — фрейлейн Браун. Князь выразил желание, чтобы английский его дочерей был безупречен.
— Как ваш, мадам, — искренне похвалила рыжеволосую женщину Софи.
— За это следует благодарить мою гувернантку-англичанку. Надеюсь, вы будете столь же старательны, — ответила высокомерно Елена Петровна.
— Я тоже надеюсь, мадам. — Софи вновь присела в реверансе.
— Проследите, чтобы мисс Джонсон со всем ознакомилась, — велела Елена Петровна. — Ведь она должна чувствовать себя здесь как дома. Вы прибыли к нам, — добавила она, обращаясь к Софи, — с самыми лестными рекомендациями. И я не сомневаюсь, что благодаря вашим заботам мои маленькие племянницы станут настоящими леди. Вы кажетесь девушкой умной и образованной. Хотя судьба преждевременно лишила вас отца, вы не должны позволять этому прискорбному факту омрачать вашу новую жизнь.
— Не думаю, что мне это грозит, мадам.
— Я считаю своей обязанностью напомнить, что Господь посылает нам испытания, которые мы должны принимать со смирением. А теперь, я думаю, мисс Джонсон утомлена с дороги. Вверяю ее вашим заботам, мадемуазель Альберт. Ей незачем видеть детей раньше завтрашнего утра. Это время понадобится вам, — добавила она, обращаясь к Софи, — чтобы привыкнуть к новой обстановке. Если вы в чем-нибудь будете испытывать нужду, вам что-нибудь понадобится, вам стоит только попросить, и все будет исполнено.
Предоставленная Софи комната находилась почти на самом верху огромного дома — этажом выше комнаты мадемуазель Альберт. Ей также выделили горничную. Маша уже распаковала сундук и собиралась развесить платья во вместительном гардеробе, когда мадемуазель вновь появилась и велела горничной удалиться.
— Есть что-либо, о чем вы хотели бы спросить у меня? — Зловещая фигура в черном платье, украшенном вышивкой из стразов на груди, будто нависла над хрупкой девушкой.
— Осмелюсь думать, что о многом, — ответила Софи. — Но сейчас я так устала… с трудом могу думать! Вы так добры, мадемуазель Альберт, что говорите со мной по-английски. Сомневаюсь, смогла бы я сейчас вспомнить хотя бы слово по-французски. У меня так много новых впечатлений… этот дом… он кажется мне настоящим дворцом!
От слов Софи лицо мадемуазель Альберт словно потемнело.
— Вы заметили, что я свободно говорю по-английски. У меня прекрасный словарный запас, и мне кажется, что выписывать вас сюда из такой дали, было излишним. Однако вы здесь, и я не собираюсь чинить вам препятствия. — Не сумев справиться с волнением, мадемуазель говорила теперь с заметным акцентом, который, должно быть, сама почувствовала, поскольку поспешила добавить более спокойным тоном: — В России время ценят крайне мало, как вы позже узнаете сами. Так что не следует торопиться и вникать во все подробности. Всему свое время.
— Я теряюсь в догадках, как мне обращаться к кузине князя, — посетовала Софи. — Я была бы очень рада…
— В России принято, чтобы близкие знакомые и прислуга, а мы, относимся к последним… — Гувернантка помолчала и, пожав плечами, продолжила: — Пожалуй, и к тем и к другим. Однако здесь не принято обращение «мадам», «миссис» или «мистер». Обращаться следует по имени и отчеству, то есть имени отца. Так, Елена Петровна — это Елена, дочь Петра.
— А как нужно обращаться к князю, мадемуазель Альберт?
— Будет прилично, если вы станете называть князя его сиятельством. Близкие, зовут его по имени. Я нахожусь в услужении у князя уже десять лет. И, видимо, закончу свою жизнь под крышей этого дома.
Глаза Софи наполнились слезами. Слова мадемуазель Альберт напомнили ей о том, как далеко она от родного дома и что теперь она тоже что-то среднее между знакомой и прислугой. Софи слышала за спиной голос мадемуазель:
— Елена Петровна говорит, что в нашей жизни многое зависит от воли Божьей. В этом есть определенная правда. Но она имела в виду не только это, я знаю.
— Я не стану возражать, — отозвалась Софи. — Человек может менять место, но, где бы ни был, он должен исполнять свой долг.
— Князь и его кузина придерживаются разных мнений относительно предмета, о котором теперь принято говорить повсюду. Я имею в виду освобождение крепостных. Князь, всецело за. Он считает, будто это справедливо, хотя сам может потерять многое. А Елена Петровна не желает даже слышать об этом. Как и многие другие, она полагает, что все должно оставаться по-прежнему, а все перемены от дьявола.
— Наверное, князь добрый человек, — задумчиво произнесла Софи.
— Разумеется, этого желает и царь, — продолжила мадемуазель Альберт. — Александр намерен осуществить эту реформу. Но, полагаю, это очень опасная затея. Почему бы не оставить все как есть, как говорит Елена Петровна!
Софи, несмотря на исходящее от печи тепло, поежилась. В доме чересчур жарко. И в ее комнате тоже. В этой крохотной частичке огромного здания было намного теплее, чем в маленькой спальне родного дома в Англии. Тогда почему ее бросило в дрожь, словно от какого-то дурного предчувствия? В другом конце комнаты, в углу перед иконой, теплился красноватый огонек лампады. Созерцание иконы подействовало на Софи успокаивающе, хотя Аделаида назвала бы это идолопоклонством. Свет мерцал на нимбе святого, придавая лику мягкость и доброту. Каким окажется князь?
— Должно быть, он хороший человек, — повторила девушка. — Князь, я имею в виду.
— Каким бы хорошим он ни был, что стоящего в том, чтобы отпустить на волю пятьдесят тысяч крепостных, которых он кормил и поил? Не вижу здесь ничего умного. Холопам лучше оставаться там, где они находятся, — под защитой своего хозяина.
— Мне трудно об этом судить, — заметила Софи, — поскольку я ничего об этом не знаю. Я недостаточно умна, чтобы беспокоить себя подобными вещами.
Мадемуазель Альберт бросила на Софи острый взгляд. «Нет, — подумала она, — возможно, ты недостаточно умна, чтобы понимать вещи из мира мужчин, но твоего ума вполне хватит, чтобы понять вещи из мира женщин. Ты молода, и у тебя красивые глаза. — Она непроизвольно дотронулась до темных усиков над губой. — Ты здесь не нужна. Юность тянется к юности. Ты отнимешь у меня Татьяну и Екатерину. Зачем понадобилась англичанка, когда есть я?»
Покидая комнату, женщина обронила:
— Ваш путь был долгим и утомительным. Я приказала принести ужин вам в комнату, так что вы можете ложиться спать, если пожелаете.
— Как предусмотрительно с вашей стороны, мадемуазель!
Когда француженка покинула комнату, вошла Маша с зажженной лампой. За ней явился лакей в белых перчатках. Поставив поднос, покрытый белоснежной салфеткой, на столик, он с поклоном удалился.
Маша и Софи посмотрели друг на друга.
— Parlez-vous Frangais?[1]
Маша присела в глубоком реверансе, улыбнулась, затем поднялась и, махнув рукой, сказала что-то по-русски. Потом подвинула стул для Софии, и сервировала ужин. Софи улыбнулась и уселась за столик. «Теперь я вижу, — подумала она, — что должна приступить к изучению русского как можно скорее». Дымящийся борщ оказался восхитительным. К тому времени, как девушка покончила с едой, она почти спала, поэтому с радостью утонула в мягкой перине, заботливо взбитой горничной.
Утро обещало быть насыщенным. Сразу после завтрака мадемуазель Альберт провела Софи в классную комнату познакомиться с ее будущими ученицами.
Кареглазой Татьяне было десять, а голубоглазке Катерине восемь лет. Представив княжнам новую гувернантку, мадемуазель Альберт демонстративно покинула комнату.
— Как вас зовут? — спросила Татьяна, разглядывая Софи с неприкрытым интересом.
— Софи.
— Тогда ваши именины 17 сентября. А ваша покровительница — святая София. Вас назвали в честь ее, да?
— Меня назвали в честь моей бабушки.
— Но, — возразила Екатерина, — бабушка не может быть святой.
— Моя, можно сказать, была ею, — улыбнулась Софи. — Хотите, я расскажу вам о ней? И еще о том, что в моей стране, не так как в вашей?
— О, пожалуйста, мисс Джонсон, расскажите нам! — воскликнули в один голос девочки.
— Это так интересно! — упрашивала Татьяна. — А то уроки мадемуазель такие нудные! Я только что выучила это английское слово. Ну-дны-е!
Софи улыбнулась. Девочки, вероятно, развлекали бедную мадемуазель Альберт, подумала она. Но эти маленькие головки тоже нуждались в развлечении. Она посмотрела сначала на Катерину, ровесницу Генриетты, потом на Татьяну и, несмотря на окружающую их роскошь, прониклась жалостью к бедняжкам.
"Гувернантка" отзывы
Отзывы читателей о книге "Гувернантка". Читайте комментарии и мнения людей о произведении.
Понравилась книга? Поделитесь впечатлениями - оставьте Ваш отзыв и расскажите о книге "Гувернантка" друзьям в соцсетях.