Он стал целовать Элизабет короткими, стремительными поцелуями, как бы проводя разведку и одновременно возбуждая ее. Он любовался ее прекрасным телом, заметил крошечную родинку под левой грудью и небольшой шрам на бедре.

– Ты такая красивая, – сказал он, медленно проводя рукой по шелковистой коже Элизабет и испытывая необычайное наслаждение.

– О, Риф... – протяжно выдохнула она, когда он прижался к ней всем телом. Она ласкала его волосы, больше всего ей хотелось слиться с ним в одно целое.

– Я так люблю тебя, Лиззи, я всегда буду тебя любить! – страстно произнес он и впился в ее раскрытые губы.

Она выгнулась, стараясь прижаться к нему еще крепче.

– Я тоже люблю тебя! – прошептала она.

Сверху вниз он посмотрел на Элизабет взглядом, полным неистовой страсти.

– Навсегда?

– Навсегда!

И они слились воедино, испытывая огромное наслаждение от каждого мгновения близости.

Потом они лежали, тяжело переводя дыхание, а солнечные лучи удивленно заглядывали в комнату.

Полковник Сандор положил перед собой последний отчет Рифа и с некоторой усталостью в голосе сказал:

– Если верить этому, получается, что любой фотограф или парикмахер в Юго-Восточной Азии – японский шпион.

– Мистер Мамацу, чье фотоателье неподалеку от «Рэффлз», – определенно шпион, – мрачно подтвердил Риф. – К нему приходит очень много военных, которые хотели бы отослать своим женам и возлюбленным фотографии на память. Он делает им скидку. У него отбоя нет от желающих запечатлеть себя.

Полковник Сандор встал из-за стола, подошел к окну и задумчиво уставился на зеленую подстриженную лужайку перед домом. Ему было неприятно сознавать, что его лучшим агентом оказался американец, а не англичанин. Американцев полковник терпеть не мог: слишком уж высокого о себе мнения, слишком самоуверенные. Что же касается Эллиота, полковнику постоянно казалось, что тот втайне испытывает к нему презрение.

– Пока мы перехватываем и читаем их шифровки, – сухо произнес полковник, – я не думаю, что они в состоянии причинить нам существенный вред.

Риф плотно сжал губы. Он и не предполагал, что у полковника может быть об этом иное мнение. Прошло уже немало времени с его последнего визита в Форт-Каннинг, но пятеро японцев, о шпионской деятельности которых Эллиот докладывал в своем предыдущем рапорте, по-прежнему оставались в Гонконге, как и работал на прежнем месте парикмахер из отеля «Гонконг».

– Позволю себе с вами не согласиться, – сдержанно произнес он.

Полковник Сандор неохотно оторвался от вида за окном. От яркого солнца трава казалась изумрудно-голубой. Для крикета день был как нельзя более подходящим.

– Ваше согласие или несогласие со мной и моим мнением оставьте при себе, мистер Эллиот, – стараясь не выходить из себя, произнес он, хотя и чувствовал, что его выдержка иссякает.

Глаза Рифа сверкнули недобрым огнем. Полковник Сандор казался ему типичным чиновником из Уайтхолла. Проводя политику государственных мужей, находившихся за тысячи миль отсюда и понятия не имевших о Востоке и восточном менталитете, полковник демонстрировал такое же чудовищное непонимание проблемы.

– С вашего позволения, полковник, – продолжал Эллиот, – я должен сказать, что такое благодушие недопустимо в нынешних условиях. Я проехал Малайю вдоль и поперек, я знаю эту страну как свои пять пальцев. Мнение Уайтхолла, что этой стране нечего опасаться японского вторжения, несколько поверхностно.

Полковник взял в руки трость и ткнул ею в висевшую на стене карту:

– Горный хребет высотой в семь тысяч футов пересекает всю страну. Четыре пятых ее территории покрыты непроходимыми тропическими джунглями. Что вы на это скажете?

– Независимо от того, что полагает на сей счет военная разведка, я должен вам напомнить, что японская армия превосходно обучена и может сражаться даже в джунглях. Если они решатся высадиться на побережье, уж поверьте, их не отпугнут ни джунгли, ни густые, непроходимые леса. Они привыкли к такой местности, а британским войскам все это внове. Японцы не будут действовать в лоб, а используют обходные маневры. В результате мы и глазом не успеем моргнуть, как они будут у Джохорского пролива.

Ноздри полковника раздувались, его лицо побледнело.

– Вижу, что вы охвачены пораженческими настроениями, мистер Эллиот. Японцы должны знать, что в военном отношении мы гораздо сильнее их. Им даже в голову не должна прийти мысль напасть на нас. Вера в нас самих и наши возможности – вот что сейчас самое важное. – Он спешно вернулся к столу. – А ваш рапорт относительно мистера Мамацу я отошлю по своим каналам. Всего хорошего, мистер Эллиот.

Элизабет сидела в кресле-качалке на застекленной веранде отеля, спасаясь от уличного зноя. На ее коленях лежал блокнот. Она сочиняла свое ежемесячное послание Луизе Изабель. Но сегодня письмо писалось с трудом, хотя вообще-то Элизабет сочиняла свои послания без усилий. Она перечитала написанное.

«Сингапур не так красив, как Гонконг: тут нет живописных гор и прекрасных пейзажей. Хотя сам по себе город куда более приятный, Адаму он очень понравился. Муж подружился с несколькими здешними плантаторами и добытчиками олова, которые составляют ему компанию в покер».

Слова на бумаге выглядели обыденными и тривиальными и совершенно не передавали чувств самой Элизабет. Казалось, она пыталась создать у подруги впечатление об идиллическом отпуске, чтобы принцесса, не дай Бог, не догадалась о судьбоносном повороте, который произошел в ее жизни. Элизабет отложила ручку и обернулась к окну, за которым начинался сад отеля. Посмотрела на растущий напротив щитовник. На гибискусы...

Чувственное удовольствие переполняло ее. Гибискус – и Риф, в темноте выходящий из-за поворота садовой дорожки... Их короткая бесстыдная близость. Элизабет вновь взяла авторучку.

«Хотелось бы о многом написать вам, Луиза. В моей жизни столько всего произошло...»

Она сдержала свой порыв: нельзя было писать более откровенно, потому что в противном случае она поступила бы непорядочно по отношению к Адаму.

Маленькая пташка с ярким оперением спланировала с ближайшего дерева. Без всякой связи Элизабет внезапно подумала, что, расскажи она Луизе о своем романе, та едва ли удивилась бы. Не исключено, что Луиза Изабель и ждала от нее чего-нибудь подобного, давно ждала.

«Восток сделал меня более зрелой, – написала Элизабет, чувствуя, что слова уже легче ложатся на бумагу. – Совсем недавно я была еще девочкой с телом женщины, но теперь многое переменилось. Я уже больше...»

Ей удалось увидеть Рифа только однажды, после чего он улетел в Гонконг. Адам уговорился играть в теннис с биржевым брокером из Брайтона, поэтому Элизабет с легким сердцем оставила его на теннисном корте и, взяв такси, отправилась на побережье, где у них с Рифом было назначено свидание.

– У меня совсем немного времени, – предупредила она, пересаживаясь в его автомобиль. – Час, от силы два.

– Тогда не станем тратить время на разговоры, – деловито сказал Риф и, притянув ее к себе, начал целовать.

Они отправились в Холланд-парк и там любили друг друга, а потом спустились на берег реки и погуляли у воды, крепко обнявшись. С сожалением следили они за тем, как солнце клонится к горизонту, предвещая конец их свидания.

– Сколько же пройдет времени до твоего возвращения в Гонконг? – спросил он. Рифу была ненавистна сама мысль о разлуке с ней. Но он уважал Элизабет и ее отношение к Адаму, поэтому смирился.

– Сама еще не знаю. Через неделю, а может, через пару недель, как выйдет.

– И опять морем?

– Да.

– Значит, почти месяц мы не увидимся.

Она промолчала, понимая, как сильно Рифу хочется видеть ее и как бы ему хотелось, чтобы они уехали из Сингапура вместе. Но это было совершенно немыслимо.

Река протекала как раз посередине города, вода была усеяна множеством сампанов.

– А чем ты займешься по возвращении в Гонконг? – поинтересовалась Элизабет, на ходу прижимаясь головой к его плечу.

Взглянув на нее сверху вниз, он сверкнул внезапной широкой улыбкой.

– Ну, во всяком случае, у меня не будет никаких свиданий с Алютой, если именно это тебя интересует.

– Совсем не это, – нежно ответила она, чувствуя, что в подобных вещах Рифу можно верить.

Его улыбка исчезла.

– Наверное, в ближайшую неделю придется часто общаться с Мелиссой, – сказал он довольно жестко. – Ей сейчас нужна моя поддержка, именно моя.

– Ей очень плохо? – с удивлением спросила Элизабет. – Я ведь ничего не знаю о героине.

– Жуткая штука, – кратко ответил Риф. – Получают его из опиума. Если перевести на спиртное, то можно сказать примерно так: опиум – это что-то вроде слабого вина, а героин – адская смесь из бренди, метилового спирта и цианистой кислоты.

С моря дул легкий приятный ветерок, предвещавший тропический дождь.

Лицо Рифа сделалось печальным.

– Ей сейчас не позавидуешь. Она не из тех, кому в жизни все приходилось брать с боем. Мужчины наперебой исполняли все ее желания. Отец вообще старался во всем ей потакать. Поклонники от него не отставали. И видит Бог, я тоже делал очень многое. Ей все нужно было сразу, что называется, вынь да положь. А последствия ее мало интересовали. Спроси ты меня еще полгода назад, способна ли она справиться с пристрастием к героину, в ответ я бы лишь рассмеялся. Но сейчас, кажется, что-то начинает понемногу получаться. Не думал, что у нее хватит ума понять всю серьезность положения. – Он посмотрел на сампаны, державшиеся на воде так плотно друг к другу, что детишки, резвясь, легко перепрыгивали из одной лодки в другую. – Как ни странно, теперь я уважаю ее больше, чем раньше. Она... – Он подумал, подыскивая слово, затем криво усмехнулся и произнес: – Она красиво держится. И думаю, что в конце концов справится со своей бедой.

На следующее утро, сразу после восхода солнца, Риф вылетел из Сингапура. Он сам управлял своим личным «нортропом». Элизабет спала отвратительно и, как только первые лучи солнца просочились к ней в комнату, соскочила с постели и быстро оделась, стараясь не разбудить спящего Адама. Она хотела позавтракать в одиночестве. Ей нужно было какое-то время побыть наедине со своими мыслями, смириться с тем, что Риф опять далеко от нее, за тысячи миль отсюда.