Он задержал дыхание и зажмурился. Австралия! Уму непостижимо! Почему Эдвард выбрал такое дикое и опасное место? И где он сейчас?

Джеффри открыл глаза и сделал глубокий вдох. Какая горькая ирония судьбы! Ведь срок установленного траура по обоим братьям минул всего две недели назад… И если сейчас смерть Эдварда подтвердится, то никому и в голову не придет требовать, чтобы Джеффри начал все сызнова. Но именно так и будет – просто потому, что он не сможет иначе.

Ближе к дому Джеффри встретил кое-кого из знакомых, вежливо раскланялся с ними, но не остановился. Потом свернул за угол, быстро взбежал по ступеням своего особняка, открыл дверь и вошел в пустой холл.

Он положил шляпу на столик рядом с серебряным подносом, на котором красовались две внушительные стопки, одна – из визитных карточек, другая – из писем и записок. Джеффри едва сдержал стон. Теперь, когда срок траура истек, светское общество жаждало принять в свои объятия нового лорда Сомервилла.

Джеффри взял верхнюю карточку, чтобы прочитать напечатанное на ней имя, но тут же поморщился и положил карточку обратно. Насыщенный аромат духов недвусмысленно свидетельствовал о том, что на барона объявлена охота. Дамы, прежде не обращавшие на него никакого внимания, теперь совершенно переменились в надежде занять вакантное место баронессы.

Стоит ли искать среди этих изысканно оформленных карточек имя той, которая поймет его устремления и разделит его мечты? Нет, вряд ли. Ведь таковой не нашлось среди немногих претенденток на звание супруги скромного приходского священника. И хотя ряды дам, желавших выйти за барона, были куда более многочисленны, он не питал особых иллюзий на их счет.

Джеффри нахмурился и покачал головой. Нет, он не станет жениться лишь ради продолжения рода. В конце концов, браки совершаются на небесах. Надо надеяться, Всевышний рано или поздно пошлет ему спутницу, с которой он будет жить в любви и согласии, как учит Библия.

Он обернулся на звук шагов. По лестнице спускалась его экономка миссис Кларидж.

– О, ваше преподобие, я не слышала, как вы вернулись. Простите, что не открыла вам дверь.

Миссис Кларидж, женщина добрая и разумная, знала Джеффри с пятилетнего возраста. Сейчас ей следовало бы называть его лордом Сомервиллом, но она предпочитала «ваше преподобие», и ему это нравилось. Он ценил, что экономка обращалась к нему так, как принято обращаться к священнику, – ведь тем самым она как бы напоминала ему о его истинном призвании.

– Ничего страшного, миссис Кларидж. Очевидно, вы думали, что услышите, как подъезжает экипаж. Но я пришел пешком.

Джеффри взглянул на часы. Шесть. Часа два назад Рия – прямо-таки буквально! – перешла ему дорогу и совершенно выбила его из колеи.

Миссис Кларидж всегда безошибочно угадывала его настроение.

– Вы чем-то расстроены, сэр? – спросила она и, заметив пятна крови на его рубашке, воскликнула: – Что случилось?! Вы ранены?!

– Цел и невредим, – заверил он. – Это не моя кровь. Я пытался помочь… раненому человеку.

– Как это похоже на вас, сэр, – с гордостью проговорила экономка и добавила: – Если позволите, я распоряжусь, чтобы подали чай. Мне кажется, вам не помешает немного подкрепиться.

Джеффри не сомневался: новость о возвращении Рии быстро разнесется по всему Лондону, поэтому он хотел, чтобы миссис Кларидж узнала об этом одной из первых. Она больше двадцати лет верой и правдой служила Сомервиллам, и ей можно и нужно было сообщить о таком важном событии.

– Будьте добры, принесите чай через полчаса. Только, пожалуйста, именно вы, а не горничная. Я должен вам кое-что рассказать. Но прежде мне надо побыть одному.

Экономка сочувственно улыбнулась:

– Конечно, сэр. Я прослежу, чтобы вас не беспокоили.

Миссис Кларидж поспешила на кухню, а Джеффри поднялся в кабинет и сел в свое любимое кожаное кресло у камина.

Его мысли тотчас обратились к прошлому; он вспомнил детство, братьев, мальчишеские игры, споры и потасовки. Бывало, двое из них объединялись против одного, но чаще ссорились Эдвард с Уильямом, а он, Джеффри, выступал в роли миротворца.

С годами Уильям отдалился от братьев. Его образ жизни вполне соответствовал образу жизни старшего отпрыска родовитого семейства. Он подолгу беседовал с отцом о делах и ездил с визитами к соседям-землевладельцам, наслаждаясь почестями и привилегиями наследника титула.

Эдвард первым из братьев стал проявлять живой интерес к прекрасному полу. Он научился отменно танцевать, вести себя в обществе, поддерживать светскую беседу – и все для того, чтобы нравиться дамам. И он им действительно нравился. Более того, они находили его неотразимым и щедро одаривали своей благосклонностью.

Джеффри хорошо помнил, как они с Эдвардом перешептывались по ночам. Из этих бесед он почерпнул массу любопытнейших сведений о женщинах. Понятное дело, отец никогда не рассказывал ничего подобного.

На Эдварда с надеждой взирали в высшей степени достойные девицы. Но ему понадобилась невеста Уильяма. Их скороспелый роман и тайное бегство доказывали, что Рия была такой же легкомысленной, своевольной и упрямой, как Эдвард.

Уильям, конечно, пришел в бешенство. Но Джеффри вскоре понял, что гнев старшего брата вызван не утратой любви, а уязвленным самолюбием и заботой о репутации семьи. Всего через несколько месяцев Уильям осчастливил своим вниманием другую молодую особу. Ее семейство занимало высокое положение в свете, и она готова была играть по правилам светского общества. Собственно, ничего другого Уильяму и не требовалось.

Джеффри уселся поудобнее, поставил ногу на кованую каминную решетку и вздохнул. Женщины все еще оставались для него загадкой. Опыт обаятельного, безоглядно влюбчивого Эдварда и холодного, расчетливого Уильяма ничем ему не помог. В сердечных делах каждый идет своим путем, и ему, Джеффри, только предстояло его найти.

Он вновь вспомнил о Рие. Почему она объявилась в таком жалком состоянии? Если Эдвард – не дай Бог – умер, чего она ждет от его семьи? Потребует выделения вдовьей доли? Интересно, на что они с Эдвардом жили все эти годы?

Когда Рия выздоровеет, то, возможно, сможет ответить на все его вопросы. Ему оставалось только ждать – ничего более. Решительно ничего.

Джеффри встал и принялся расхаживать по кабинету. Да, ожидание грозило обернуться подлинным испытанием.

Глава 4

Лиззи отчаянно прорывалась сквозь толщу холодной воды навстречу солнцу, блеснувшему в сумрачных глубинах. Только бы выплыть, только бы глотнуть воздуха…

Она вздрогнула и очнулась. Солнце и впрямь щекотало ей веки. Оно проникало сквозь неплотно задернутые шторы и заливало теплом и светом ее кровать. В комнате царил безмятежный покой.

Жуткие видения постепенно рассеялись, но Лиззи знала, что они вернутся. Кошмары преследовали ее с тех пор, как Том погиб при кораблекрушении. Из ночи в ночь ей снилось, что она тонет, словно какая-то часть ее существа вновь и вновь пыталась вообразить невообразимое и представить, какими были последние минуты жизни брата.

Судно, на котором плыл Том, потерпело бедствие по пути из Сиднея в Мельбурн. После этого Лиззи пришлось собрать все свое мужество, чтобы решиться на многомесячное путешествие в Англию. Ее страхи отчасти подтвердились. Погода была ужасная, океан бурлил, и ей не раз казалось, что ее вот-вот постигнет трагическая участь брата.

Вдобавок ко всему на борту свирепствовала лихорадка, и число пассажиров, которых хоронили по морскому обычаю, множилось день ото дня.

Слава Богу, корабль в конце концов добрался до Англии, и Лиззи благополучно сошла на берег. Но болезнь все-таки настигла ее по дороге из порта. Едва живая от жара и ломоты во всем теле, Лиззи в полуобморочном состоянии брела по улицам Лондона, пока ее не сбил экипаж…

Она поднесла руку к виску и осторожно надавила на повязку. Рана все еще чувствовалась, но уже почти не болела. Лиззи попыталась восстановить в памяти все, что случилось после дорожного происшествия.

Она смутно помнила, как ее подняли чьи-то сильные заботливые руки. Потом до нее донеслись обрывки разговора, и она услышала имя Рии. Затем ее привели в чувство, и она оказалась лицом к лицу с леди Торнборо.

Удивительно, но, несмотря на жар, боль и замешательство, Лиззи сразу узнала ее. Конечно, Рия очень подробно описала внешность бабушки, однако Лиззи скорее не увидела, а почувствовала, кто перед ней. Это походило на озарение, внезапно высветившее человека, всегда незримо присутствовавшего в ее жизни.

Почти то же самое произошло при первом знакомстве с Джеймсом. Он оказался именно таким, каким она его представляла.

Но с Джеффри все вышло совсем иначе. Он не имел решительно ничего общего со скромным, неприметным священником, которого она рисовала в своем воображении.

Лиззи вспоминала выразительные черты его лица, властные манеры, настойчивые вопросы – и вдруг явственно вспомнила нечто такое, отчего у нее замерло сердце.

Кровь на его рубашке!

Ее кровь!

Это он нес ее на руках, и от его рук исходила теплота, которой позже не было у него в глазах.

Что он подумал о ней? Нетрудно догадаться. В его взгляде сквозило откровенное презрение к женщине, которая когда-то сбежала с его братом, а теперь вернулась домой в таком жалком состоянии.

«И все-таки, – напомнила она себе, – главное – не то, как он отнесся ко мне, а то, что он принял меня за Рию». И действительно, несмотря на плохое начало, она уже достигла немалого успеха: все видели в ней Викторию Торнборо. Кажется, ей удалось шагнуть в жизнь, которую Рия оставила позади.

А если нет? Вдруг она чем-нибудь выдала себя, пока лежала тут без сознания? Сейчас она была одна, но стул у кровати явно указывал на то, что за ней присматривали. Для чего? Чтобы позаботиться о больной – или чтобы потребовать объяснений, как только она придет в себя?

Лиззи приподняла голову и в испуге осмотрелась. Полог широкой кровати украшали венки из роз, а просвет между шторами позволял рассмотреть в оконной нише уютный диванчик с темно-красными подушками. У противоположной стены находился туалетный столик, а на нем – разнообразные флаконы с духами и деревянная шкатулка с инкрустацией из слоновой кости.