По ее телу пробегали мучительно-сладкие судороги, которые усиливались с каждым новым движением Стаса. Упираясь одной рукой о постель, другой он сжимал грудь Инны, переходя от одного соска к другому. Каждый раз, когда член погружался во влагалище, ей казалось, что ее пронзает электрический разряд — от самых чувствительных точек в глубине лона до возбужденных сосков под пальцами.

Воздуха не хватало, он стал обжигающе горячим. Все вокруг исчезло, исчезли мысли, разум, и вся ее сущность сосредоточилась в женском естестве, которое жаждало животного наслаждения. Ни любви, ни нежности — только темное вожделение, похожее на ядовитый черный дурман. Инна презирала Стаса и порою ненавидела — за ту власть, которую он имел над ней, даже не подозревая о том. Но только он — единственный из всех мужчин, которые у нее были, мог довести ее до такого невероятного экстаза.

Оргазм подбирался большой кошкой на мягких лапах. Он словно был уже здесь — за тонкой пеленой тумана. Он был как ласковый убийца, который нападает из-за угла, нанеся один точный удар — наслаждения острого, как сама смерть.

— Да! — простонала она, зажмурившись так сильно, что под веками разлилось жидкое пламя.

Стасу понадобилось всего два быстрых, сильных удара, чтобы догнать ее. Отдышавшись, он медленно извлек еще возбужденный член и лег на спину. Потянулся, положил руки под голову — грудные мышцы проступили рельефно, как у статуи классической лепки. Инна, повернувшись, провела по ним ладонью — и наконец сказала то, что давно собиралась. Стас опешил.

— Что?! — переспросил он, не веря своим ушам. — Ты шутишь?

— Нисколько.

— Инна, если это не шутка, причем довольно глупая, значит, ты рехнулась. Знаешь, мне пора уже, — он сел, стряхнул на пол презерватив, подтащил ногой брюки и трусы.

— Подожди, Стас. Я не шучу и я не рехнулась. Я действительно этого хочу. И я тебе очень хорошо за это заплачу.

— Послушай, ты хочешь, чтобы я лишил девственности твою несовершеннолетнюю дочь — и утверждаешь, что у тебя все в порядке с головой? Да ты из пушки в голову убитая, идиотка!

Инна снова попыталась его ударить, но Стас резко перехватил ее руку и прижал к кровати.

— Все, шутки закончились. Деньги можешь скинуть мне на карту.

— Стас, выслушай меня. Пожалуйста!

Он резко встал, натянул трусы, брюки, поискал взглядом рубашку.

— Стас!!!

— Хорошо, — поколебавшись, сдался он. — У тебя две минуты. Или ты мне внятно все объяснишь, или это была наша последняя встреча. Слава богу, у меня есть возможность не встречаться с теми, кто мне неприятен.

— Для женщины первый раз — это очень важно. Она об этом вспоминает всю жизнь. И от этого во многом зависят все ее дальнейшие отношения с мужчинами.

— Не драматизируй, пожалуйста. Насколько я понимаю, важно, чтобы первый раз был по любви. Или хотя бы с человеком, к которому девушка испытывает влечение. Черт, я мог бы еще понять, если бы ей было лет тридцать и она была страшная, как ядерная война. Мог бы понять, если бы она была мальчиком и ты купила бы проститутку, чтобы она научила его уму-разуму. У аристократов когда-то это было в порядке вещей. Твою мать, я бы даже попытался понять, если бы ты задумала продать ее девственность богатому извращенцу, такое не редкость. Но это… В голову не укладывается. Сколько ей, пятнадцать? Это же ребенок еще.

— Тебе было тринадцать, сам говорил. А ей через неделю шестнадцать. Возраст согласия, кстати.

— Вот-вот, согласия. Это значит, что она сама согласна трахнуться. С тем, с кем захочет. А не с тем, кого за деньги подсунула чокнутая мамаша. Еще раз: зачем?

По щекам Инны текли слезы.

— Мне было как раз пятнадцать. Я была влюблена. Думала, что все будет как в кино. А получилось… В каком-то грязном подвале, грубо, больно, ужасно. Это было… наверно, как изнасилование, я не знаю… Мне потом даже подумать было противно, что можно с кем-то…

— Но ведь прошло же? Не похоже, что сейчас тебе очень противно. И потом, почему ты думаешь, что с твоей дочерью будет так же? Поговори с ней, расскажи, объясни, что…

— Я не хочу, чтобы с ней произошло что-то подобное, — перебила его Инна. — Кто в этом возрасте слушает родителей? Она выслушает и подумает: ты, мать, сама виновата, а со мной ничего подобного случиться просто не может, я другая, я особенная. Знаешь, у нас с ней не настолько близкие отношения. Но мне хочется, чтобы у нее все было красиво, безопасно. Чтобы она потом вспоминала этот первый раз как что-то волшебное.

— Ты ненормальная, — покачал головой Стас, застегивая пуговицы рубашки. — Скажи, пожалуйста, если я откажусь, ты ведь не угомонишься? Найдешь кого-то другого?

Инна молчала, и это молчание было красноречивее любых слов. Вдруг она посмотрела на часы и вскочила, как ужаленная.

— Уже три. Алена скоро должна прийти из школы.

— Да, мы сегодня задержались, — Стас быстро вышел в прихожую, всунул ноги в ботинки, потянулся за пальто.

— Стас? — Инна стояла в дверях, уже в кимоно.

— Я подумаю, — поморщился он, схватил шарф и вышел на площадку.

Лифт где-то завис, и Стас спустился по лестнице, крепко матерясь вполголоса. Вышел из подъезда и остановился у машины, пытаясь нашарить в кармане ключи. Кто-то толкнул его, задев плечом.

Обернувшись, Стас увидел девчонку в розовой куртке, высокую, тощую, нескладную. Длинные волосы неровными прядями свисали из-под надвинутой на глаза шапки. За спиной рюкзак, в ушах наушники, стекла очков в мелких каплях дождя.

— Простите, — буркнула она, и Стас заметил на ее кривых зубах брекеты.

Девчонка подошла к подъезду, из которого он только что вышел, приложила к замку домофона таблетку.

Мать моя женщина, подумал Стас, если вдруг это Инкина дочь, тут даже вагон виагры не поможет. Это надо лет пять без бабы прожить, чтобы на такое пугало встало.

1

Два года спустя

— Лиза, блин, ну тебе что, трудно? — Света возмущенно смотрела на старшую сестру. — У человека день рождения, в конце концов.

— Вы хотите, чтобы меня отсюда под жопу поганой метлой вымели? — вскинула тонкие брови Лиза. — Хотели нажраться — могли это и дома сделать. Скажите спасибо, что я вообще вас в обход провела, а то стояли бы на улице.

Алена страдальчески поморщилась. Да, Светка обещала, что все будет по высшему разряду. Клуб, музыка, выпивка. Но ей совершенно не хотелось, чтобы у Лизы из-за них были неприятности. Она посмотрела на Галю, но та только плечами пожала.

— А если я родителям про твой институт расскажу? — сладко пропела Света, прищурившись по-кошачьи. — Который ты еще осенью бросила? Наверно, им очень понравится, что ты их денежки своему Славику отдаешь. Чтобы он кредит за тачку выплатил.

— Вот ведь сучка! — побагровела Лиза, да так, что свекольно полыхнуло даже из-под низко расстегнутой на груди белой блузки.

Алене показалось, что Светкина сестрица сейчас выгонит их ко всем чертям, но та стояла, покачиваясь с пятки на носок, глубоко засунув руки в карманы черных брюк, и только смотрела на них по-змеиному. Потом резко повернулась и ушла.

— Не боись, девки, все будет, — подмигнула Света и запустила обе пятерни в короткие темные волосы.

Алена подумала, что она явно переборщила с гелем или пенкой — что там у нее? Пряди склеились и торчали дыбом, как шерсть у черта. Впрочем, вполне так симпатичного черта. В каждом ухе у Светки болталось штук по пять колечек, на крыле носа и на брови льдисто поблескивали бусинки пирсинга. Черные атласные брюки туго, до писка, облегали узкие бедра. Кожаная жилетка, из-под которой нахально выглядывал лифчик, оставляла открытыми руки, покрытые инфернальными татуировками. Без сомнения, из их троицы Света Байкалова всегда привлекала самое пристальное внимание. И вряд ли кому-то в голову могло прийти, что эта отвязная девица окончила школу с золотой медалью и с блеском поступила в Первый мед. А еще Света была убежденной девственницей и с невинностью собиралась распрощаться в первую брачную ночь, не раньше.

Галю Золотову, будущего юриста, все считали воплощением флегмы. Она не любила говорить, зато прекрасно умела слушать. Уже в двенадцать лет у нее появилась грудь и начались месячные. Одноклассников она считала детьми и снисходительно взирала на них откуда-то с противоположного конца вселенной. На ее лице всегда было загадочное, немного дремотное выражение, как будто Галя грезила наяву. Ее глаза, огромные, голубые, чуть навыкате, в темноте светились, как у кошки. Или это только так казалось. Однажды Алена видела, как вполне взрослый мужчина, хорошо за тридцать, засмотрелся на Галю, споткнулся и упал в лужу.

Что касается самой Алены, которой как раз сегодня исполнилось восемнадцать, себя она считала простенькой, но миленькой. Или наоборот: миленькой, но простенькой. В зависимости от настроения. Она прекрасно помнила, какой страшной была еще два года назад. Брекеты, очки с толстенными стеклами, под которыми глаза казались маленькими, как у слона. Длинные прямые волосы тусклого мышиного цвета. А худющая! «Алька, ты как весенний еж», — смеялся папа. Другие девчонки сидели на диетах, а Алена мечтала хоть немного поправиться, чтобы кости не торчали в самых неожиданных местах.

И вдруг — как по волшебству! — все переменилось. За несколько дней до шестнадцатилетия ей сняли брекеты, и оказалось, что зубы больше не набекрень, а вполне ровные, даже красивые. А еще наконец сделали на заказ линзы, какие-то очень сложные. Впервые надев их, она смотрела на себя в зеркало и не могла поверить, что перед ней Алена Туманова собственной персоной, а не какая-то незнакомая девушка. У этой девушки были большие серо-зеленые глаза, длинные черные ресницы и красивые брови. Всего этого Алена раньше под очками не видела. И без очков тоже не видела, потому что при ее минус девяти вообще мало что могла разглядеть.