Проворчав что-то себе под нос, Патрик пихнул меня локтем в бок:

– Оливия!

Я снова взглянула на него.

– Перестань быть этакой наседкой, Патрик! Ты думаешь, я – идиотка?

Он нахмурился:

– Нет. Я не думаю, что ты – идиотка. Я просто не хочу…

Именно сейчас, в самый неподходящий момент, вернулся Тедди, и предостережение Патрика скрылось за натужной, неестественной улыбкой. Я тут же узнала ее, да и один взгляд в его глаза сказал о многом. Я не видела чего-то подобного довольно давно, но реакция друга была мне отлично знакома. Патрик что-то скрывал.

Тедди бросил руку на плечи Патрика и притянул друга ближе, прижавшись к его щеке.

– Пойдем-ка. Поднос с сыром опустошили, и у нас почти не осталось вина. Двинем на кухню, милый, и я дам тебе небольшое угощение.

До появления в своей жизни Тедди Патрик никогда не оставался ни с кем дольше, чем со мной. Несмотря на это, а возможно, как раз из-за этого, я обожала Тедди. Я знала, что Патрик любит его, хотя почти никогда не говорит об этом. И потому, что я любила Патрика, мне очень хотелось видеть его счастливым.

Мрачный взгляд Патрика вновь пронзил пространство комнаты, метнувшись в сторону Алекса и обратно, ко мне. Я подумала, что друг мог бы рассказать и побольше, но вместо этого он лишь покачал головой и позволил Тедди увести себя. Ну а я… я бросила еще один вожделенный взгляд на очень аппетитную, просто превосходную задницу Алекса Кеннеди.

– Ливви! Веселых праздников! – раздался совсем рядом голос Джеральда, еще одного друга Патрика и человека, который уже не раз позировал мне.

Я сделала несколько портретов для портфолио Джеральда, а он взамен согласился на использование этих снимков в фотобанках, которые требовались для моего бизнеса по графическому дизайну.

– Когда же ты соберешься сделать еще несколько моих фото, а?

– Когда ты сможешь приступить?

Джеральд усмехнулся, обнажив идеальные белые зубы, и расплылся в обольстительной улыбке, обычно свойственной гетеросексуалам – к числу которых, увы, не относился.

– Только свистни, явлюсь по первому твоему зову.

Мы поболтали несколько минут о том о сем, после чего Джеральд сгреб меня в охапку, сжал в объятиях, поцеловал – и поспешил бросить, отправившись на поиски более интересного собеседника, какого-нибудь обладателя члена. Ничего страшного, я вполне обходилась одна. Чтобы чувствовать себя здесь как дома, мне совершенно не требовалось заботливое квохтанье Патрика: я знала большинство его друзей. Некоторые из недавних знакомых смотрели на меня с любопытством – как на пережиток прошлого, женщину, с которой Патрик был перед тем, как сменил ориентацию, – и все-таки были достаточно дружелюбны. Конечно, этому благостному настрою весьма способствовало потребленное спиртное. Ну а те друзья, что знали нас с Патриком еще по колледжу, искренне смеялись, вспоминая славные времена, когда мы были парой. Старые приятели с удовольствием предавались ностальгии – без плохо скрываемой вспышки жалости, которая так часто мелькала в глазах нынешних друзей Патрика, геев. И этому тоже немало помогала выпивка.

С бокалом в руке я пробралась к шведскому столу, чтобы нагрузить свою тарелку всевозможными деликатесами. Порезанные квадратиками индийские лепешки наан соединились с острым хумусом, кубики сыра окунулись в клюквенно-медовую горчицу, рядом на тарелке устроились несколько фиолетовых виноградин, все еще державшихся на стебле. Что и говорить, Патрик и Тедди знали толк в вечеринках, и даже в субботу после Дня благодарения в моем желудке оставалось место для аппетитных закусок, которые они обычно подавали. Я размышляла, что же попробовать – ломтики ростбифа с кровью, лежавшие рядом с покрытыми хрустящей корочкой французскими булочками, или из желания сохранить тонкую талию – земляничный салат с грецкими орехами, когда легкий хлопок по плечу заставил меня обернуться.

– Эй, подруга!

Я замерла с булочкой в руке, хлеб завис на полпути к моей тарелке. Соседку Патрика, Надю, я прекрасно знала. Она вечно в лепешку готова была расшибиться, лишь бы мне угодить, хотя явных причин для проявления такого радушия не было. Каждый раз я думала, что навязчивые попытки Нади подружиться объяснялись не симпатией ко мне, а каким-то ее интересом, и сегодняшний вечер только подтвердил эти подозрения.

– Мне бы хотелось познакомить тебя с Карлосом. Моим бойфрендом. – Прелестная улыбка красовалась на лице Нади. Оно было самым обыкновенным, ничем не примечательным, но в подобные моменты меня так и тянуло ее сфотографировать. Удивительно, как одна улыбка могла преобразить человека!

– Очень приятно, – пробормотал Карлос, скосив глаза на вкуснющие закуски, но рука Нади держала его прямо-таки железной хваткой, не давая возможности схватить хоть кусочек.

– Рада с вами познакомиться, Карлос.

Надя устремила на нас двоих выжидающий взор. Мы с Карлосом бегло, оценивающе осмотрели друг друга, его темные глаза пробежали по моему лицу и встретились с моим пристальным взглядом. Карлос оглянулся на Надю, цепко державшую его под руку. Ее кожа казалась прямо-таки белой на фоне смуглости бойфренда. Думаю, мы с ним отлично понимали, чего хотела Надя, но никто из нас не собирался ей потакать.

…Я не осознавала себя чернокожей до второго класса. О, конечно, я всегда понимала, что моя кожа темнее, чем у моих родителей и братьев. Да и черты моего лица были другими. Близкие никогда не скрывали, что меня удочерили, и мы праздновали не только мой день рождения, но и дату, в которую я стала частью их семьи. Я никогда не чувствовала себя обделенной вниманием, скорее наоборот, меня купали в любви. Холили и лелеяли. Даже баловали – двое братьев намного старше меня и родители, которые, как я узнала позже, пытались своей чрезмерной заботой компенсировать то обстоятельство, что их брак трещал по швам.

Я всегда считала себя особенной, но до второго класса совершенно не понимала, что… другая, не такая, как окружающие.

Дезире Джонсон перешла в мою школу в Ардморе из какого-то учебного заведения, расположенного ближе к бедной части Филадельфии. На голове Дезире красовались сотни крошечных косичек, заплетенных прямо от линии роста волос и закрепленных у концов пластмассовыми заколками. Она носила футболки с блестящими золотистыми надписями и спортивные штаны из мягкого велюра, а кроссовки казались потрясающе белыми и просто огромными для размера ее ноги. Дезире была другой, не похожей на остальных, и мы все в изумлении уставились на это чудо, вошедшее в наш класс.

Тем утром учительница, мисс Диппольд, объявила, что у нас появилась новенькая, не преминув заметить, как важно по-доброму относиться к новым ученикам, особенно тем, кто кажется «не таким, как все». Мисс Диппольд прочитала нам рассказ о Зике, пони с полосками, который оказался вовсе и не пони, а зеброй. Даже во втором классе я сразу уловила мораль истории и угадала, чем она закончится.

Но я никак не могла предвидеть, что мисс Диппольд прикажет мне подвинуть свою парту, чтобы Дезире могла сесть рядом. Я, разумеется, подчинилась, вне себя от восторга – еще бы, ведь меня выбрали, чтобы помочь новенькой девочке! Возможно, это произошло потому, что на той неделе я стала лучшей в классе по правописанию, и теперь мое имя красовалось на стенде достижений, давая мне привилегию уйти на каникулы раньше остальных? Или мисс Диппольд заметила, как я одолжила Билли Миллеру свой лучший карандаш, когда он снова забыл свой дома? Так или иначе, но я бросилась рьяно двигать в сторону парту, которая царапала пол, снимая с полированной деревянной поверхности стружки, чтобы Рэндалл, школьный дворник, мог поставить рядом еще одну парту и стул для Дезире.

На самом деле учительница посадила нас рядом вовсе не по одной из этих причин – об истинном смысле ее намерений я бы вовек не догадалась…

– Ты будешь сидеть на этом месте, – сказала мисс Диппольд, когда новенькая устроилась за своей новой партой. – Дезире, это – Оливия. Уверена, вы станете лучшими подругами.

Заколки Дезире защелкали друг о друга, когда она повернула голову, чтобы смерить взглядом мои плиссированную юбку, гольфы, туфли с ремешками-перемычками и пряжками. А еще мои волосы, эти спутавшиеся тугие кудряшки, убранные назад с помощью строгого ободка. Мою шерстяную кофту на пуговицах.

Для второклассницы Дезире была довольно дерзкой и языкатой.

– Вы что, издеваетесь? – выпалила она.

Глаза мисс Диппольд удивленно заморгали за ее огромными очками в роговой оправе.

– Дезире? Какие-то проблемы?

Девочка устало, по-взрослому вздохнула:

– Нет, мисс Диппольд. Со мной все в порядке.

Позже, прямо перед обедом, я наклонилась к Дезире, чтобы мельком взглянуть на рисунки, которые она сделала в своем блокноте. Главным образом это были завитки и круги, заштрихованные карандашом. Я показала Дезире свои собственные каракули, не столь замысловатые, как у нее, и объяснила:

– Я тоже люблю рисовать.

Дезире глянула на мои рисунки и фыркнула:

– Угу.

– Возможно, именно поэтому мисс Диппольд и решила, что мы подружимся, – терпеливо предположила я, не оставляя настойчивых попыток разговорить новенькую. – Потому что нам обеим нравится рисовать.

Брови Дезире взлетели так высоко, что, казалось, достали до линии роста ее волос. Она оглянулась на остальных: наши одноклассники уже вовсю бесились, предвкушая сэндвичи с говядиной и большую перемену. Дезире снова посмотрела на меня, потом взяла мою руку и положила рядом со своей. На фоне бледно-серых парт наши пальцы выделялись, словно тени.

– Мисс Диппольд ничего не знала о том, что я люблю рисовать, – сказала моя новая знакомая. – Ты ведь понимаешь, она имела в виду, что мы обе такие.

– Какие – такие?

Теперь Дезире сердито вздохнула и закатила глаза, раздражаясь из-за моей непонятливости. Да и тон ее стал совсем другим.

– Потому что мы обе – черные.

Настал мой черед быстро моргать, пытаясь переварить сказанное. Я обвела взглядом класс, вдруг заметив море белых лиц. Кейтлин Карузо тоже удочерили, она была родом из Китая и выглядела непохожей на остальных детей. Но Дезире оказалась права. Она обратила внимание на то, что мне давным-давно стоило знать.