На груди виднелась ранка, откуда струилась кровь. Ричард Федорович смочил холодной водой свой носовой платок, наложил его на рану и забинтовал полотенцем.

Покончив с перевязкой, он вспомнил про Ольгу. Он нашел ее в глубоком обмороке в углу комнаты, перенес в гостиную и положил на диван, но не пытался привести в чувство; пробуждение к ужасной истине и так свершится слишком скоро.

Полчаса спустя прибыл хирург. Осмотрев и прозондировав рану, он сказал, покачивая головой:

— Пуля была хорошо направлена, она неминуемо бы поразила сердце, если бы почти чудом не уклонилась в сторону, может быть, встретив на своем пути кольцо от часов. Тем не менее, внутреннее повреждение так серьезно, что я не могу отвечать за жизнь раненого. В настоящую минуту необходимо немедленно же извлечь пулю и вызвать сестру милосердия.

Во время операции Иван Федорович пришел в себя. Стоны его доказывали, как он страдает. Когда была окончена перевязка, он окончательно пришел в сознание, и первым его движением было сорвать повязку.

— Что ты делаешь? Неужели ты хочешь прибавить еще новый грех, вместо того, чтобы преклониться пред Господом и вымаливать прощение? — прошептал Ричард Федорович, удерживая его руку.

— Я должен умереть! Я не хочу, не могу жить! — пробормотал Иван Федорович едва слышным голосом.

Потом он от слабости закрыл глаза.

В ожидании сестры милосердия Ричард Федорович вполголоса беседовал с хирургом, когда неожиданно на пороге комнаты появилась бледная и расстроенная Ольга. Быстрая и легкая, как тень, она скользнула к кровати и прижалась губами к неподвижной руке больного. Потом, склонившись над ним, она пробормотала дрожащим голосом:

— Жан!

Раненый вздрогнул и заволновался на кровати, а на бледном лице его появилось выражение непередаваемого отчаяния и ужаса.

Хирург тотчас же подошел, отвел Ольгу и шепнул на ухо Ричарду Федоровичу:

— Ради Бога! Удалите отсюда эту молодую даму. Ее присутствие вредно действует на больного и вызывает в нем опасное волнение. Она не должна входить сюда.

Когда Ричард Федорович с Ольгой очутились одни в гостиной, последняя вскричала, прижимая обе руки к трепещущей груди:

— Великий Боже! Что все это значит? Жан не любит меня больше. С тех пор, как он узнал, что я ваша дочь, я стала внушать ему ужас! Вы жестоки, отец, если умалчиваете о том, что я имею право знать.

Слезы помешали ей говорить.

— Бедное дитя мое! Я поеду за твоей матерью. Она скажет тебе всю правду. А пока молись, чтобы Господь поддержал тебя, — ответил Ричард Федорович, ласково проводя рукой по ее склоненной головке.

Затем он наскоро простился с хирургом, боясь опоздать на поезд.

Никогда еще Ричард Федорович не приближался к своему дому с таким тяжелым сердцем. Какой ужасный удар должен он нанести своей жене, а между тем он не мог молчать и должен был торопиться.

Ксения Александровна ждала его с нетерпением и сильно беспокоилась. Уехав в девять часов утра, муж ее обещал вернуться домой в два часа, но вот уже восемь часов вечера, а его все нет.

Наконец, в девять часов вечера он приехал, но был так бледен и, видимо, так расстроен, что молодая женщина испугалась.

Не отвечая на расспросы и отказавшись от предложенного чая, Ричард Федорович увлек жену в кабинет, причем запер за собой дверь на ключ.

— Боже мой! Какое несчастье случилось? Не даром меня целый день мучило предчувствие! Ради Бога, говори скорее! — вскричала Ксения, охваченная нервной дрожью.

— Твое предчувствие не обмануло тебя, моя бедная жена: я приношу печальную весть. Но прежде, чем я скажу ее тебе, я прошу тебя запастись всем твоим мужеством и помнить, что есть три существа, для которых ты — самое драгоценное сокровище на свете.

Ксения Александровна провела рукой по влажному лбу, а потом энергично выпрямилась.

— И ты, и наши дети живы и здоровы, следовательно, ты можешь говорить без всякой боязни. Какое бы несчастье не поразило меня, я буду сильна.

— У тебя есть еще ребенок, и дело идет о нем.

— Ольга! Ты нашел Ольгу, и она умерла! — вскричала Ксения Александровна, вскакивая с дивана.

— Нет, она жива, но, может быть, было бы лучше, если бы она умерла.

— Понимаю: презренная воровка развратила ее, и ты нашел ее с любовником. Но, Боже мой, где же?

— В Петербурге. Она актриса.

— Это ничего не значит! Мы вырвем ее из этой среды, и, под влиянием нашей любви, она снова возродится для добродетели и счастья. Но едем же скорее к ней!

— Я и явился, чтобы везти тебя к Ольге. Но, дорогая моя, самого ужасного ты еще не знаешь. Умоляю тебя, будь тверда. Ольга носит имя Виолеты Верни, и ее любовник… Иван!

Ксения Александровна, точно сраженная пулей, упала на диван и обеими руками схватилась за голову. Но из ее сжатого горла не вырвалось ни единого крика. Ей казалось, что череп ее разлетается на части.

Но вдруг она выпрямилась, оттолкнула флакон с солями, который муж хотел дать ей понюхать, и, вне себя от гнева и презрения, вскричала:

— О, презренный! Только этой жертвы не хватало ему!

— Сжалься над ним! Он не знал, какое преступление совершает, и сам безжалостно осудил себя. Узнав, кто такая Виолета, он выстрелил себе в грудь, и, по всей вероятности, не выживет. Человеческому отмщению он уплатил свой долг; остальное в руках Высшего Судьи!..

В кратких словах Ричард Федорович рассказал все случившееся и выразил желание, чтобы Ксения Александровна сейчас же ехала в этот дом несчастья, чтобы открыть Ольге истину и увезти ее оттуда. Сам же он не в силах говорить с ней. Поэтому надо торопиться ехать.

Молодая женщина объявила, что она будет готова через полчаса, так как возьмет с собой детей. Ни за что на свете она не согласится оставить их одних в Царском Селе, а перевезет их в городской дом.

Все было сделано по ее желанию. Но был уже час ночи, когда экипаж Ричарда Федоровича остановился перед дачей на Крестовском острове.

Не желая звонить, супруги вошли со двора и тихо направились в гостиную. Охваченная волнением, едва держась на ногах, Ксения Александровна остановилась на пороге и тотчас же увидела Ольгу, которая сидела в кресле, закрыв лицо руками. Сквозь полуоткрытую дверь слышалось свистящее и хриплое дыхание раненого.

Ричард Федорович подошел к племяннице и, дотронувшись до ее руки, прошептал:

— Ольга, подыми голову! Здесь твоя мать.

Ольга вскочила точно наэлектризованная. Увидев Ксению Александровну, которая бледная и взволнованная, протягивала к ней руки, она бросилась к ней на шею.

На минуту Ксения Александровна забыла все. Наконец-то она снова прижимает к своему сердцу так долго оплакиваемого ребенка, видит эти голубые глаза и этот розовый хорошо знакомый ротик. Года, казалось, исчезли. Это была та же маленькая Ольга, бархатистая щечка которой прижималась к ее плечу и черные локоны которой касались ее лица. В течение нескольких минут она была только счастливой матерью. На Ольгу же благотворно подействовал этот порыв самой чистой любви, какая только существует на свете. Она чувствовала себя под защитой, как птичка, боровшаяся с грозой и, наконец, достигшая гнезда.

Для Ксении Александровны минута забвения была коротка, а пробуждение еще тяжелее; но Ольга вся отдалась своему счастью. Опустившись на колени около стула матери, она обняла Ксению Александровну, наивно, как ребенок, любовалась ею и осыпала ее страстными ласками.

Потом она стала рассказывать ей про свою жизнь, про свои радости и огорчения вплоть до странных и трагических событий сегодняшнего вечера. Со слезами на глазах молила она простить ей ее падение и объяснить странное поведение Жана и загадочное молчание Ричарда Федоровича, которого продолжала считать своим отцом.

Как описать, что выстрадала бедная мать во время этого рассказа; как передать весь гнев, бушевавший в ее душе против ненавистной похитительницы ребенка, виновницы стольких несчастий!

Но в эту минуту она почувствовала себя неспособной открыть истину Ольге; губы ее отказывались сделать это. Наклонившись к дочери, она тихо сказала:

— Чтобы ответить на твои вопросы, мне придется говорить о грустных вещах. Отложим лучше это объяснение до завтра. Тогда мы обе будем спокойнее. Знай только, обожаемое дитя мое, что моя любовь и любовь Ричарда создадут вокруг тебя ограду, непроницаемую для людской злобы. Надеюсь, что среди нас ты найдешь мир душе своей. В настоящую же минуту тебе необходимо лечь в постель и заснуть. Я тоже отдохну немного. Обеих нас утомило сильное волнение. Ольга послушно последовала этому совету. Так как она была действительно разбита и утомлена как физически, так и нравственно, то скоро заснула глубоким тяжелым сном.

Убедившись, что Ольга уснула, Ксения Александровна прошла в спальню, где сидел Ричард. Сестра милосердия приготовляла компрессы. Молодая женщина села в ногах кровати и со смешанным чувством горечи и жалости смотрела на раненого, который метался в бреду на постели. С его губ беспрестанно срывались имена Ксении, Ольги и Виолеты, перемешивались с мольбами о прощении, с любовными речами и хриплыми возгласами: «Пить!»

В памяти Ксении с болезненной ясностью встали первые дни ее брачной жизни с Иваном Федоровичем, когда она наклонялась к нему и, приподняв слегка его голову, давала ему пить.

Тогда он тоже был ранен тою же самой преступной женщиной, которая похитила их ребенка и довела Ивана Федоровича до преступления. Неужели божественное правосудие никогда не поразит это бесчестное создание, принесшее в жертву своей ничем не мотивированной мести столько человеческих существ и осудившее их на такие страшные нравственные страдания.

Не будучи в силах справиться с собой, Ксения Александровна разрыдалась. Муж тотчас же увел ее в смежную комнату и, чтобы отвлечь ее мысли, начал обсуждать с ней происшедшие события. Он советовал Ксении Александровне увезти Ольгу к ним, как только она проснется, так как ей невозможно оставаться в доме Ивана. Он просил также купить ей полное приданое, так как ее настоящий гардероб положительно ему ненавистен.