Какие сухие, официальные слова произносят они друг другу. Люди, которые считали, что каждый из них нашел свою половинку. Теперь им нечего друг другу сказать на прощание?

— И все равно я не жалею, что увиделась с тобой перед отъездом, — сказала Таня, глядя на дорогу, будто и не Мишке говорила, а себе. — Я буду теперь все время жить нашей встречей.

— Я благодарен тебе, Котенок, за ночь любви, — тихо проговорил он. — Прости, что я грубил тебе. Мне было обидно, что ты… нет, больше я ни слова не скажу о том, что было и кто виноват. Странно и горько, что мы живем врозь, и мне все хочется сказать самому себе, что моя вина не так уж велика… И хочется обвинять тебя за непримиримость. Но может, ты была права…

— Я была идиоткой, — сказала Таня; она хотела выговорить что-то еще, но губы будто смерзлись и не хотели выпускать наружу ставшие теперь ненужными слова.

Пока они ставили машину на стоянку — к зданию аэропорта теперь нельзя было просто подъехать и остановить машину, — пока Мишка покупал для Тани цветы, а потом они целовались в закутке между двойными дверями зала ожидания, как желторотые юнцы, у стойки регистрации почти никого не осталось.

Таня дождалась, когда Михаил зашел в стеклянный накопитель. Смотрела, как он протягивает свои документы девицам в летной форме, а он заметил ее лихорадочный взгляд, выглянул наружу и крикнул ей на прощание:

— Иди, не жди меня!

И она пошла, понурившись, как будто он этим криком взял и выгнал ее из своей жизни.

Спохватилась! Больше пяти лет ее не было в этой самой жизни, а теперь ей вдруг стало обидно.

Таня не помнила, как дошла до автостоянки, как завела машину и поехала, сквозь пелену слез почти ничего не видя. Но тут же опомнилась: еще не хватало ей погибнуть в Мишкиной машине!

Она остановилась у обочины и минут пятнадцать ревела в три ручья над своей разбитой жизнью. Как Штирлиц, вспомнила она, вытирая слезы и припудривая лицо. Только он останавливал машину у дороги, чтобы заснуть, а она — чтобы проснуться.

Глава двадцатая

Таня поставила машину на стоянку недалеко от дома. Подумала, что Михаил, наверное, сообщит, когда вернется. Если не ей, то хотя бы Александре, и тогда Таня поедет его встречать.

И ничего не скажет ныне действующему супругу? Маша говорила, что ему гораздо лучше, значит, Каретникова скоро выпишут. И она опять попадет под его жесткий контроль.

Интересно, после того как Таня изменила Леониду, сможет она смотреть ему в глаза? Небось он прежде с таким прецедентом не сталкивался. Он изменял женщинам, женам, это было естественно, но вот чтобы ему… Что бы он сделал с ней, если бы узнал?

Представила себе такую картинку и решила, что мало бы ей не показалось. Но это ее не испугало, а смутило. До сих пор Тане не приходилось чувствовать себя виноватой перед мужем. Может, все же сначала развестись с ним?

Правда, заводить об этом разговор сейчас, когда он лежит в больнице, вряд ли прилично. Да и потом, до окончательного выздоровления.

Она заехала на базар, набрала кучу продуктов и собралась уже поехать в больницу, как вдруг вспомнила, что совершенно не знает, как объяснила Маша ее отсутствие. Если недомоганием, то надо соответственно и выглядеть. А у Тани, наверное, несмотря на все заморочки и мрачные мысли, глаза все равно блестят, и Ленька сразу обо всем догадается.

«Вот, — усмехнулся внутри ее кто-то, — теперь эксперимент можно считать чистым».

«Какой такой эксперимент?»

«Ну как же, а насчет неверности? Разве ты на собственном опыте не можешь уточнить, каких слагаемых недостает формуле. Той, что изобретал Валентин».

Бодренько так кроить ее, подсказывать, что куда поставить — в числитель или в знаменатель, Таня может исходя из личного опыта. Поневоле вспомнишь разглагольствования Леонида, который утверждал, что порядочные женщины — это те, у которых не было соответствующих условий для того, чтобы быть непорядочными.

Господи, как Таня спорила с ним! Как возмущалась, злилась:

— Что же это, ты хочешь сказать, что все женщины — шлюхи?

— Потенциальные, — уточнял он.

Хотя Михаил и говорил, что они теперь квиты, но Таня могла честно признаться: у него обстановка была куда труднее. Нетрезвый. Обнаженный. К тому же девица умелая. За Мишку распорядилась его мужская природа. И правильно он говорил, тем же ему и отомстила… О Господи, ну сколько можно мусолить одно и то же!

Она подняла руку, останавливая маршрутное такси, и за пять минут добралась до дома.

Дом встретил Таню какой-то нежилой тишиной. Она даже остановилась у калитки, не решаясь закрыть ее за собой. Что же это за напасть такая! Неужели опять что-то случилось?

Она отперла дверь своим ключом, вбежала в свою половину, швырнув сумку в прихожей, и промчалась к комнате дочери. Александра безмятежно спала в своей постели, не догадываясь о страхах, которые обуревали ее бедную мать.

От стука распахнувшейся двери она проснулась и сонно заморгала:

— Мама, где ты была?

— Провожала папу. Он сегодня улетел на Ближний Восток. Я отвозила его в аэропорт.

— Папу?

Она не совсем понимала, что речь идет о Мишке. Все еще помнила, как Таня пыталась внушить ей, что папа Александры теперь Леонид.

— Да, провожала твоего родного папу… Тетя Маша говорила, что ты будешь ночевать у нее.

— Она меня звала, — пробормотала Саша, — но нигде я так сладко не сплю, как в своей любимой кроватке. Даже у тети Маши.

— Но почему ты спишь до сих пор? У тебя же занятия.

— Мама, ты забыла, у меня сессия. Экзамен послезавтра. А вчера я допоздна занималась. Имею право.

— А где тетя Маша, не знаешь?

— Как — где? На работе, наверное. У нее сегодня прием с восьми утра. Мама, что с тобой, тебя кто-то напугал?

— Я сама себя напугала, — буркнула Таня. — Спи. Извини, что разбудила.

Она вышла на кухню и позвонила Маше.

— Машенька, как дела?

— Все в порядке. Ваше задание, командир, я выполнила.

— А что ты сказала моему… Леньке?

— Сказала, что ты перенервничала из-за его раны и из-за той холодности, с которой он к тебе отнесся. Сказала, что самолично велела тебе денек полежать… Да, он же просил тебя забрать из машины его сотовый телефон.

— Точно, а я совсем забыла! Хотела ведь сразу это сделать, а сама вышла из больницы и пошла к машине, совершенно забыв про этот телефон. Даже не вспомнила больше.

— Ничего, я все сделала. И телефон ему пока свой отдала. Пойдешь к нему в больницу, поменяешь на его, а мой заберешь… Так что у твоего мужа больше нет никаких проблем. Если не считать упорства, с которым он пытается доказать врачам, что уже вполне здоров.

— А еще что он сказал?

— Что продуктов, которые мы ему нанесли, хватит, чтобы накормить две палаты больных.

Странный разговор происходил между ними. Словно прежде не было Машиного признания и никакой размолвки, а просто попросила Таня сестру навестить в больнице своего мужа, что та и сделала. И ничего больше.

Таня сказала:

— А я опять продукты для него купила.

— Ничего, отнеси, прояви свою женскую заботу и внимание. Если что окажется лишним, отнесешь назад. Будем считать, что это наложенная мной епитимья.

Наверное, она уже хотела положить трубкy, но Таня успела сказать:

— Маша, я дура.

— С чего вдруг такое признание? — удивилась Маша.

— Наверное, чтобы понять упавшего, надо самому упасть, — проговорила Таня.

Едва она отключилась, как телефон тут же зазвонил.

— Алло, — сказала она на всякий случай голосом умирающей.

И попала в точку. Звонил Леонид и, услышав ее голос, обеспокоился:

— Татьяна, ты что, и в самом деле расхворалась?

— Представь себе. Но сегодня мне уже лучше. Я приду к тебе.

— Я вчера звонил весь вечер, никто не брал трубку.

— Мы сегодня только заметили, что телефон отключен… Чего это Таня беспокоилась, будто не сможет врать мужу. Очень даже смогла. Правда, он не видел ее глаз. Не смотрел проницательно в глубь ее грешной души, но теперь она была защищена. Своей любовью к Мишке, которую не так давно пыталась представить навеки умершей.

Чего это она философствует, муж ведь ждет объяснений!

— Понимаешь, Маша дала мне таблетку, а когда я стала засыпать, отключила телефон. Я как раз перед твоим звонком ей на работу звонила, и Маша объяснила, что телефон нарочно отключала…

— А я чего только не передумал! Чуть из больницы не сбежал.

Как ни складно врала Татьяна Всеволодовна, а струхнула, представив себе, как Ленька ждал бы ее всю ночь. А она было уже подумала, будто измена далась ей легко и она не будет ощущать никакой вины, ведь это был не кто-нибудь. Мишка, так что ее измена как бы и не измена вовсе. Так, память о былом…

Кажется, Таня совсем запуталась. Какая к лешему память, если она до сих пор вся им переполнена!

— Прости, что я твой сотовый забыла взять. Перенервничала, все из головы вон.

— Ничего, все нормально, — отозвался он.

Да была ли ее ночь с Мишкой? Уж не приснилось ли ей все это? Стоило заговорить Леониду, как она привычно вытянулась по стойке «смирно». Мысленно, но как, однако, он цепко ее держал! Даже на расстоянии.

Но ничего, она тоже не лыком шита. Еще посмотрим, кто кого станет держать по стойке! Хорошо, пока обошлось…

Она сходила в душ, переоделась в домашнее платье и прилегла на диван. Хорошо-то как! Но едва она успела так подумать, как в голове ее что-то щелкнуло и на память пришло высказывание любимой подруги Сони: «Никогда я так не напряжена, как в момент повального благополучия».

Вот и Таня: с Машей помирилась, Мишку проводила и провела с ним восхитительную ночь, супруг Леонид выздоравливает, дочь сдает сессию… Что плохого может случиться?

Леонида не торопились выписывать из больницы — шов у него зарастал не так быстро, как ожидали.

— Нож был отравленным, — шутил сам больной.