– Клеопатра, что опять замерла, глаза пусты. Очнись, послушай, что Кирилл Иванович рассказывает.

– Я слушаю, только у меня голова разболелась. Должно быть, к перемене погоды.

– Хорошо бы так, – вздохнула Варвара Петровна и опять принялась задавать вопросы: – А Гостиный двор залило? А Троицкую церковь? А главная першпектива сухая стоит?

Наконец распрощались. Кирилла Ивановича оставили ночевать, счастье его было полным.


Клеопатра поставила две свечи, одной ей казалось мало. Родион искал на полях пометы – галочки, черточки, крестики, пробовал вскрыть заклеенный картон обложки. Она решила повторить все эти операции. Бумага была рыхлой, шрифт словно вдавлен в лист, широкие поля с неровно обрезанными краями просторны и девственно чисты. В одном месте показалось, будто рука нарисовала кружочки, потом всмотрелась внимательно – знак оказался раздавленным мелким насекомым, по виду – жучком. Клеопатра исследовала обложку, бархат примыкал так плотно к краям ее, что было очевидно – никто картонки этой не вскрывал.

Она принялась листать страницы… Скучное занятие, если вместо того, чтобы читать, ищешь на полях блох. Как хоть книга-то называется? «Трактаты и диалоги»… Она начала читать наугад, борясь с трудностями немецкого: «Любая страсть похожа на лихорадку, и, подобно воспалившейся ране, особо опасны те болезни души, что сопровождаются смятением…» Клеопатра заглянула в оглавление: «О суеверии». Да он смеется над нами, Плутарх! Родион ведь что говорил… На книгу указала ему тетка с портрета, мол, есть во всем этом какая-то мистика.

А вот «Наставление супругам»: «Царь Филипп влюбился в некую уроженку Фессалии, которая, как поговаривали, околдовала его приворотным зельем. Олимпиада приложила все силы, чтобы заполучить эту женщину в свои руки. Когда же ее привели на глаза царице и оказалось, что не только замечательно красива, но в разговоре держится разумно и с достоинством. «Прочь, клевета! – воскликнула Олимпиада. – Приворотное зелье в тебе самой».

Клеопатра отложила книгу почти с испугом. Отчего Плутарх безошибочно угадывает то, что ее волнует в этот момент? Может быть, тайна откроется только тогда, когда весь Плутарх будет прочитан от корки до корки, а после этого в голове высветлится главная мудрость, например: «Не в богатстве счастье!»?

Нет, этого не может быть. Не будет в момент ареста человек насмешничать и поучать таким образом убитого горем сына. Надо все проиграть заново еще раз. Значит, на Плутарха указала тетка, и Родион, человек несуеверный, а в эту версию поверил. Почему? А потому что отец во время ареста на минуту-две вошел в библиотеку. И уж наверное не только затем, чтоб в шлафрок облачаться, который там на гвоздике висел. Значит, если он что-то спрятал, то именно в книгу.

Клеопатра взяла Плутарха за обложку, развернула веером и потрясла. Книжная закладка, легкая, как кленовый опавший лист, легла к ее ногам. Девушка не сразу обратила на нее внимание, опять принялась изучать страницы и, уже отчаявшись что-либо найти и готовясь ко сну, подняла эту закладку и увидела на ней аккуратно нарисованные геометрические фигуры. Видно, нарисованы они были на обычного формата листе, а потом обрезаны но краям вплотную к чертежу.

Девиц в описываемое время не обучали геометрии, и Клеопатра не сразу поняла, что это план дома, квадраты и прямоугольники, были, конечно, комнатами, прерванные линии – двери и окна. В самом уголке рисунка, в квадратной комнате, был изображен жирный крест.

Клеопатра спрятала закладку в шкатулку с нитками, потом подошла к образам, встала на колени: «Господи, не корысти ради душа моя ликует, а во имя восстановления попранной справедливости. Благодарю тебя, Владыко». Она шептала молитву, повторяя слово в слово то, что говорил в это время возлюбленный ее Родион в сумраке католического костела. В созвучии этих слов нет ничего удивительного. Вспомните только легенду, кажется, древнегреческую, о том, что когда-то в человеке были соединены оба пола – мужчины и женщины. Но потом половинки эти разошлись в разные стороны, чтобы в краткий миг, называемый жизнью, попытаться отыскать друг друга и соединиться вновь. Далеко не всем это удается, проще говоря – единицам, чаще проводит человек жизнь с чужой половиной. А Родион с Клеопатрой отыскали друг друга.

После молитвы Клеопатра легла, но заснуть никак не могла: и перина была жесткая, и подушка горбатая, а главное, распирало ее с таким трудом добытое тайное знание. Рассказать кому-то, поделиться, поохать. Ей понятен был сейчас брадобрей царя Мидаса[37], который не мог хранить тайну и выболтал ее тростнику.

Она всунула ноги в комнатные, вязаные туфли, накинула епанчу, достала из шкатулки заветный лист с нарисованным планом и пошла будить тетку.

3

Небо проливало дожди не только над Польшей. Деревня Ежи тоже промокла до нитки. Хорошо еще, что дороги были песчаными и продвигались по ним в карете почти без затруднений, только лошади шли не очень ходко. А в деревне Колокольцы почва суглинистая, и от дождя она совсем испрокудилась, и потому карета, свернув с тракта к мызе Новая, с трудом дотащилась до большого каштана, посаженного на перекрестке аллей, а потом встала намертво. Колеса по самую ось погрузились в мутную жижу.

Из кареты выскочил небольшого роста мужчина и, прикрывая от дождя плечи мешковиной, побежал, а вернее сказать, поскакал, как кенгуру, к господскому дому.

Добротный, красивый дом принадлежал ранее помещику Люберову, а ныне всесильному фельдмаршалу Миниху. Разумеется, хозяев не было на месте, они длили свою богатую и праздничную жизнь в Петербурге. В доме жили управляющий-немец и небольшой штат слуг. Заправляла дворней старая, маленькая ключница Настена. Она и разговаривала с посыльным из кареты, когда тот допрыгал до главного подъезда.

– Едем, грязь, дождь, их сиятельству плохо стало, – рассказывал подмокший посыльный – опиши мы его подробнее, в нем легко бы узнался артиллерист Кирилл Иванович, – а карета встала. Дозвольте бригадирше Варваре Петровне Фоминой скоротать время в вашем доме, пока карету починят.

Ключница всплеснула маленькими ручками.

– Ну конечно же! Для нас визит вашей бригадирши в радость! В эдакой глухомани живем. Я немцу-то сейчас объясню, что к чему, он господские комнаты откроет. Зовите их сиятельство.

– Еще добавлю, что бригадирша Варвара Петровна слаба ногами, а потому передвигается в специально изготовленном кресле. Вы не возражаете?..

– Да что же вы, сударь, говорите такое? Чему здесь можно возражать? Да хоть бы в кресле, а хоть бы и на слоне. Не под дождем же их сиятельству сидеть. Не погода, а наказанье Господне! Так и сеет дождь, так и сеет… Сейчас я дворовых пошлю, чтоб вам подсобили.

Инвалидное кресло сняли с запяток кареты, с великими предосторожностями усадили в него Варвару Петровну и повлекли к дому. Евстафий бежал вслед, держа над барыней зонт. Замыкала шествие Клеопатра.

Ключница встретила барыню-мученицу в дверях, поклонилась, а потом скомандовала слугам, взмахнув маленькой ручкой:

– Портшез[38] в синюю гостиную несите!

Словом «портшез» она сразу расположила к себе Варвару Петровну, потому что сделала из старой калеки средневековую благородную даму, которая шагу ступить сама не хочет, а потому расторопные слуги носят ее на изящных носилках. Пройдут годы, вернется все на круги своя, и маленькая, сильно постаревшая ключница так же будет взмахивать рукой и кричать: «Портшез в розовую спальню!», но тогда она будет служить не случайной, дождем подмоченной барыне, а дорогой гостье и родственнице хозяйки усадьбы.

Кресло внесли в гостиную и поставили у камина, который уже начали растапливать. Варвара Петровна улыбнулась племяннице – все идет точно по заранее намеченному плану!

Неделя прошла с той памятной ночи, когда взволнованная Клеопатра явилась в спальню к тетке. Та, по счастью, еще не спала и скорее обрадовалась неурочному появлению племянницы, чем удивилась.

– Что приключилось? Какой непорядок в доме? – приступила она к ней с расспросами. – Да не молчи ты! Что бы ни стряслось в Ежах, хоть бы и пожар (тьфу-тьфу), все развлечение.

– Тетенька, я должна вам открыться. Сие есть тайна за семью печатями, а нынче таинственный полог и приоткрылся.

– Что плетешь, глупая! Говори толком! – Глаза Варвары Петровны уже сияли азартом и любопытством.

Проговорили они до утра. История с пропавшими деньгами тетке была известна, а все прочие кружева – с письмом Родионовой матери, наказом отца, портретом тетки в красном, посещением дома Миниха – были ей неведомы и явились истинным подарком судьбы. Интересно-то как, судари мои! Такого и в романах не всегда прочитаешь!

В полдень, отоспавшись, тетка потребовала к себе Клеопатру и с видом заговорщицы стала шептать в ухо:

– План этот, что на книжной закладке, перерисуй на крупный лист бумаги, и чтоб все совпало, а закладку потом отдай мне под замок.

– Зачем же перерисовывать?

– Чтоб не поистрепался. Мы этот лоскуток бумажный должны будем Родиону Андреевичу в целости отдать. А сами тем временем на место поедем и все выясним.

– Куда ж ехать? Мы же не знаем, план какого дома на этой закладке изображен! Может, это загородное жилище, а может, городское.

– Вот и посмотрим на месте. Как деревня рядом с усадьбой их называется? Ну где парсуна-то в зале висит?

– Колокольцы.

– Ну вот, название редкое. Найдем. Сама говорила, что это где-то под Петергофом.

– Под Ораниенбаумом.

– Вот туда и поедем. Не веришь, что доеду? Смотри!

К ужасу Клеопатры, Варвара Петровна вдруг цепко схватилась за ручки кресла, напряглась так, что жилы вздулись на лбу, а ногти на руках залиловели, и встала.

– Палку дай, – прошептала она одними губами. – Там, в углу.

Конечно, молодой, избалованный жизнью зритель не назовет это ходьбой и, может, и фыркнет в кулак насмешливо, но старый человек, знающий, что такое больные ноги, умилится: то, что проделывала Варвара Петровна, являло собой не способ передвижения, а торжество духа над немощной плотью. Опершись на палку, она некоторое время задумчиво раскачивалась, а потом, тяжело шаркнув подошвой, сдвинула правую ногу на вершок[39] и опять застыла, переместив тяжесть тела на правую ступню. Лицо у нее при этом было такое, что Клеопатра невольно отвела взгляд. Тетка так напряглась, что казалось, глаза сейчас выпрыгнут из орбит, на лице явственно отразились мука, испуг, но главным все-таки оставался восторг, его излучали глаза, каждая морщинка на щеках и вся ее нелепая фигура.