– Там все возможно, – сказал ей однажды Марко, – но может также и ничего не случиться.

– Постарайтесь остаться последней в очереди, – распоряжается Сильвана. – В любом случае, подождите меня там.

«Куда она хочет, чтобы я пошла!» – раздраженно думает Эммануэль.

Никакого тепла в этом приеме, никакой вежливости, даже самой банальной: неважно, что Эммануэль проделала длительный перелет, что ей хочется пить, что сказывается разница во времени… О, действительно, эта Сильвана отвратительна! Эммануэль наблюдает, как она большими шагами пересекает холл. У нее длинные ноги, также обтянутые в черное, кожаные ботинки того же цвета. Волосы средней длины, до плеч, она похожа на пажа, и Эммануэль понимает, что хочет ее. Если только Сильвана не рассматривает ее как какой-то чемодан! И зачем эти черные очки? Но Эммануэль вынуждена признать, что они изящны, вполне в голливудском стиле 50-х годов, с удлиненной формой стекол, похожей на крыло, и они почти невесомы.

Через темные стекла люди выглядели мрачными, но зато Эммануэль может смотреть через огромные окна на солнце, стоящее в зените и заливающее все вокруг – мрамор, металл и керамический пол. Она чувствует себя в центре яркого теплого круга, и вся ее ночная тоска исчезает под солнечными лучами.

Краем глаза она смотрит в глубину зала и видит там итальянку, которая разговаривает с двумя мужчинами в военной форме. Рядом с ней стоит предполагаемый таможенник. Все трое выше ее ростом, но Эммануэль понимает, что Сильвана раздает им четкие приказы и они вскоре будут выполнены. Чувство безопасности, спонтанно доказанное рукопожатием Сильваны, возрождается в ней.

А пока наступает ее очередь проходить таможенный контроль. Она протягивает свой паспорт человеку, который при виде ее имени с любопытством смотрит на нее. Это инквизиторство расстраивает Эммануэль; к счастью, темные очки ставят между ними преграду. Человек, смотрящий на нее, немолод, у него обычное лицо и усталые глаза.

– Добро пожаловать, мадам, – бормочет он по-французски.

А потом добавляет с весьма живописным южным акцентом:

– Приятного отдыха в Италии.

Изобразив улыбку, Эммануэль удаляется, освобождая место для крупного человека, возглавляющего новую группу пассажиров из очередного самолета.

Громкоговоритель объявляет об отправлении рейсов на Нью-Йорк на итальянском, английском, французском и немецком языках. Сильвана возвращается к Эммануэль. Ее улыбка спокойна и холодна.

– Все хорошо, – говорит она. – А теперь, будьте бдительны! Сами ни с кем не разговаривайте. Обращайтесь ко мне. Постарайтесь выглядеть глупой, если это возможно. Глупой, усталой и безразличной.

– Безразличной к чему?

– К испытанию, которое нас ожидает, – вздыхает Сильвана. – Пойдемте. Боже, как же вы красивы!

* * *

За последней стеклянной дверью ждут журналисты. Дюжина, может быть чуть больше. Несколько фотографов стоят вдоль гранитной лестницы. Один из них сидит наверху, как большой орел, готовый наброситься на свою жертву.

– Они там из-за вас, – говорит Сильвана, и дверь перед ними открывается.

Эммануэль тотчас же окружают папарацци, и фотовспышки молниями сверкают со всех сторон. Она даже замечает мобильную группу телевидения, чей оператор наводит на нее свою камеру.

Невыносимый гомон, звонки, вопросы – все пересекается, смешивается, микрофоны напряжены, идет схватка между мужчинами и женщинами, стоящими плечом к плечу, вооруженными диктофонами. Их лица покрыты потом, высокие голоса задают непонятные вопросы. Время от времени Эммануэль различает в страшном шуме свое имя. Настоящая свора гончих собак!

– Минуточку, пожалуйста!

Сильвана начинает говорить громким голосом, таким сильным, что вмиг восстанавливается тишина.

– Мадам не возражает против того, чтобы вам ответить. Но сделает она это с моей помощью, потому что она не знает итальянского. Кроме того, она очень устала и не примет, конечно же, ни одного вопроса о своей личной жизни.

– Вы смеетесь, – раздается чей-то голос. – Нам плевать на ее мнение о Горбачеве или о парниковом эффекте. Мы хотим знать, почему она ушла от мужа!

– Доверие за доверие, – отвечает Сильвана, – а ваша сексуальная жизнь соответствует позиции Ватикана?

Взрыв смеха заглушает ответную реакцию журналиста. Но тут же вперед выходит другой. Маленький, коренастый, темнокожий. За толстыми стеклами очков его глаза сияют очень даже опасно.

– Мадам, вы привезли священных танцовщиц принцессы Рам-Шар?

Он произнес имя как Рам-Шал, но Эммануэль все равно поняла.

Сильвана поворачивается к ней и повторяет вопрос на английском языке, быстро добавив:

– Отвечайте неопределенно.

Эммануэль кивает головой.

– Какова их стоимость? – настаивает журналист.

Другой добавляет:

– Сколько вы за них заплатили?

Потом вперед выдвигается женщина, маленькая, стройная, с длинными рыжими волосами и красивым лицом, усеянным веснушками:

– Когда мы сможем их увидеть?

Другие голоса продолжают:

– Что вы намерены делать?

– Как долго вы останетесь в Италии?

– Вы собираетесь поселиться в Риме?

– В каком отеле вы остановитесь?

– Вы в первый раз находитесь в нашей стране?

– Вы собираетесь требовать развод?

– Правда ли, что вы хотите возобновить свою карьеру?

Крики становятся все более агрессивными. Сильвана властно поднимает руку. Обращаясь к Эммануэль, она повторяет вопросы на английском языке.

– Пусть они убираются к черту! – шепчет Эммануэль сквозь зубы.

Сильвана остается бесстрастной.

– Вы знаете, что отвечать, – начинает Эммануэль. – Переведите это…

Она ищет в памяти отзвук длинной сиамской песенки из своего детства, в которой воспевалось счастье царского сына:


Головки цветов лотоса, разноцветные лепестки, купающиеся в лунном свете, бросьте ваши серебряные языки, разгоните тьму и злых духов, что порабощают людей и удаляют их от твоей милости, молодой человек, возлюбленный богами…


Этот образный ответ кажется ей слишком коротким по сравнению с числом заданных вопросов, и она повторяет его, чуть изменив слова, в то время как Сильвана качает красивой головой без всякой иронии. Когда Эммануэль умолкает, она поворачивается к папарацци, которые слушали в изумлении эти неизвестные им слова, затем медленно, как будто переводя ответ, она заявляет, что прибывшая собирается обосноваться в Риме, если только другой город не понравится ей больше. Что, не зная текущего курса итальянской лиры, она не может ответить на вопрос о стоимости своей коллекции. Что, кроме того, она не знает, как оценить стоимость коллекции и в любой другой валюте, поскольку не сама занималась этой покупкой. Что она, может быть, продаст свою коллекцию в подходящий момент, но она пока не может говорить об этом, ничего не зная об имеющихся предложениях. Что она не поселится в отеле, а будет жить у знакомой, чье имя не имеет разрешения раскрывать, равно как и адрес. Что возможный развод относится к ее частной жизни, и она отказывается об этом говорить. И что она сожалеет о том, что остается такой закрытой на фоне столь теплого приема.

Через черные очки Эммануэль сканирует лица журналистов, улыбки которых исчезают, пока они что-то царапают в своих блокнотах. Она восхищается спокойствием, с которым Сильвана придумывает эти мнимые ответы на каверзные вопросы.

Продолжая говорить, Сильвана начинает спускаться по лестнице, ведущей к асфальтовой площадке, где, отдельно от других автомобилей, стоит черный «Даймлер», возле которого их ожидают двое мужчин, один – водитель в ливрее, другой – очень крупный и мускулистый, в поло и джинсах, похож на Арнольда Шварценеггера.

– Но вы же ничего не сказали! – протестует рыжая репортерша, пытаясь остановить Эммануэль, быстро направляющуюся к «Даймлеру».

От группы отделяется молодой человек. Европейская одежда – сама непринужденная элегантность от дизайнера Армани – не может смягчить его восточную внешность. Черные волосы аккуратно зачесаны назад, высокие скулы, удлиненные глаза, бледно-лимонный цвет лица. Он кланяется Эммануэль.

– Мадам достаточно сказала, – обращается он к маленькой журналистке.

Затем, глядя на Эммануэль, которая, несмотря на свои очки, чувствует себя потерянной, он продолжает вторую строфу из ее песенки, произнося слова с весьма колоритной дикцией:

– Светлые, быстрые и длинные волны, которые проливаются плодородным нектаром с Небес по всей Земле, несите нашу молитву к Верховной Матери. Пусть она дарует ему сына, а он – еще сына, а тот – еще сына, и пусть каждый из них, достигнув моря при поддержке Неба, будет еще счастливее, чем тот, что ему предшествовал…

Ошеломленная Эммануэль ищет взглядом свою подругу, но не замечает никаких эмоций на ее этрусском лице. Сиамец продолжает говорить на своем языке:

– Я рад передать вам привет от господина посла, который попросил меня, чтобы я представлял его. Поверьте, мы сделаем все, что в нашей власти, чтобы ваш отдых был приятным.

– Садитесь, – говорит Сильвана, открывая для Эммануэль заднюю дверь автомобиля.

Молодая женщина повинуется, но не слишком быстро, так как юбка на ее бедрах приподнялась. И она слышит щелчок цифровой фотокамеры.

– Вы дали заработать отцу семейства, – отмечает Сильвана, – теперь ваши ноги будут на первой полосе всех газет и вечерних новостей.

– Я не понимаю, – спрашивает Эммануэль, садясь и поправляя юбку. – Вы теперь можете мне кое-что объяснить?

– Да, конечно, я постараюсь.

Голос Сильваны вновь стал теплым и доброжелательным. Эммануэль встречает ее взгляд и удерживает его какое-то время, прежде чем заговорить. Сильвана тянет к ней руку, сжимает ей запястье – обнадеживающе и сообщнически.

Их места отделяет подлокотник, как в театре. Сильвана закуривает сигарету и держит ее в левой руке. Автомобиль тихо катит по шоссе, и за стеклами проплывают ряды сосен, холмы, уже тронутые красками осени, и руины Вечного города.