— Къ сожалѣнію я совершенно не знакомъ съ вашей ро­диной, — началъ бесѣду Густавъ. — Я, неопытный европеецъ, словно съ неба свалился въ Новый свѣтъ и позволяю себѣ надѣяться на то, что вы любезно поможете мнѣ хотя бы нѣсколько оріентироваться въ этой новой для меня странѣ.

— Вы расчитываете на мою помощь? Мнѣ кажется, вы най­дете и лучшую, и болѣе вѣрную оріентировку у своего брата, чѣмъ я въ состояніи дать вамъ.

— Безъ сомнѣнія, если вопросъ будетъ касаться дѣловыхъ обстоятельствъ, но во всѣхъ прочихъ отношеніяхъ Францъ пред­ставляется мнѣ неприступнымъ человѣкомъ. А вѣдь есть и еще другія различныя условія, съ которыми я хотѣлъ бы мимоходомъ освоиться.

„Мамоходомъ“! Ну да, конечно, такъ же „мимоходомъ“ долженъ состояться и бракъ, союзъ на всю жизнь, который другимъ людямъ обычно представляется какъ нѣчто высшее и са­мое святое! „Неопытный европеецъ“ видимо вполнѣ раздѣлялъ точку зрѣнія своего американскаго брата и подобные вопросы признавалъ совершенно „побочными“ обстоятельствами.

— По всей вѣроятности васъ привели сюда исключительно дѣловыя обстоятельства? — не безъ ироніи спросила Джесси. — Насколько я знаю, вы предполагаете вступить въ нашу фирму?

— Совершенно вѣрно! Мой братъ поставилъ мнѣ это обя­зательнымъ условіемъ.

— Условіемъ? Развѣ вы не были вполнѣ независимы, мистеръ Зандовъ? Ахъ, да, я и забыла! По всей вѣроятности дѣло касается наслѣдства моего опекуна?

Этотъ уколъ былъ почувствованъ Густавомъ — это можно было замѣтить по внезапной вспышкѣ его темныхъ глазъ; однако онъ ничѣмъ не проявилъ этого, а спокойно и непринуж­денно отвѣтилъ:

— Совершенно вѣрно, дѣло идетъ о наслѣдствѣ. Я дѣйствительно рисковалъ бы имъ въ случаѣ отказа съ моей стороны. Мой братъ былъ бы въ состояніи отказать все свое имущество какому либо благотворительному учрежденію, если бы я не подчинился его волѣ.

Джесси не знала, изумляться ли ей или возмущаться той откровенности, съ которой этотъ человѣкъ признался ей, что прибылъ сюда исключительно ради денегъ. И это онъ говорилъ ей, дѣвушкѣ, рука и состояніе которой тоже были пред­назначены ему! Возмущеніе взяло верхъ въ Джесси, и она вос­кликнула:

— А до сихъ поръ я и не знала, что и въ Германіи люди такъ расчетливы!

— Да, слава Богу, наконецъ-то и мы стали практичны! — съ невозмутимостью замѣтилъ Густавъ. — Для этого понадоби­лось немало времени, но теперь мы дѣлаемъ большіе успѣхи въ этомъ. А вы, кажется, считаете это предосудительнымъ, миссъ Клиффордъ?

— Нѣтъ, но я знала съ совершенно другой стороны ту страну, къ которой принадлежала моя мать и которую она научила меня любить, какъ свое второе отечество.

— Конечно съ идеальной стороны. Не стану отрицать, что и эта сторона еще существуетъ. Но въ общемъ у насъ энер­гично кончаютъ съ идеалами. Осталось совсѣмъ немного лицъ, которыя еще продолжаютъ быть ихъ поклонниками.

— Вотъ именно поэтому-то эти немногіе и должны были бы крѣпче сплотиться вокругъ знамени, которому грозитъ опас­ность, и пожертвовать своею кровью и жизнью для спасенья его.

Эта фраза прозвучала нѣсколько своеобразно въ устахъ юной дѣвушки, но она очевидно была понята Густавомъ. Его глаза вновь вспыхнули, но на этотъ разъ нескрываемымъ удивленіемъ.

— Ахъ, какая любезность! Цитата изъ моей статьи! Зна­читъ, мои произведенія знакомы вамъ?

— Вѣдь вы сотрудничаете въ одной изъ крупнѣйшихъ газетъ, — холодно промолвила Джесси, — а ее всегда читали въ моемъ родномъ домѣ. Но вотъ именно потому, что я знала вашу статью, меня поражаетъ то обстоятельство, что вы такъ скоро и такъ окончательно могли освободиться отъ всѣхъ тѣхъ свя­зей, которыя имѣлись у васъ на родинѣ.

— Вы имѣете въ виду мой контрактъ съ газетой? — произнесъ Густавъ. — Да, правда, онъ доставилъ мнѣ немало затрудненій, но въ концѣ концовъ тамъ подчинились моему желанію. Бу­детъ ли однимъ журналистомъ въ Германіи больше или мень­ше — отнюдь не важно, и мое перо уже давно замѣщено другимъ — быть можетъ, лучшимъ.

Джесси сжала губы. Ее неописуемо раздражала эта намѣренная непонятливость ея гостя, а еще болѣе возмущало его непрестанно продолжавшееся наблюденіе за нею. Послѣднее, правда, не имѣло въ себѣ ничего навязчиваго и прикрывалось оживленной бесѣдой. Тѣмъ не менѣе у Джесси было такое ощущеніе, словно Густавъ Зандовъ буквально-таки изслѣдовалъ ея характеръ, и это, постепенно лишая ее сдержанности, при­вело къ возбужденности, обычно чуждой ей.

— А я, находясь на родинѣ, не предполагалъ, что имѣю по ту сторону океана такую внимательную читательницу! — про­должалъ Густавъ со свѣтской любезностью, — но такъ какъ на мою долю выпало столь лестное отличіе, то я желалъ бы вы­слушать и вашу критику. Раньше вы замѣтили, что любите мою родину, какъ свое второе отечество, и это позволяетъ мнѣ надѣяться на то, что я встрѣчу у васъ симпатію ко всему, что защищаю своимъ перомъ.

— Но вѣдь вы отказались отъ профессіи журналиста ради другой, болѣе выгодной! — кинула ему Джесси.

— Да, я уступилъ силѣ обстоятельствъ. Объ этомъ судятъ не совсѣмъ благопріятно, но быть можетъ, писатель найдетъ въ вашихъ глазахъ больше милости, чѣмъ участникъ торговаго дома Клиффордъ и Компанія.

— Во всякомъ случаѣ я удивляюсь той легкости, съ кото­рой одинъ превращается въ другого! — возразила молодая де­вушка и при этомъ окинула своего собесѣдника уничтожающимъ взглядомъ.

Однако Густавъ повидимому не такъ-то легко сдавался. Онъ спокойно выдержалъ этотъ взглядъ, и въ его отвѣтѣ даже зазвучалъ легкій юморъ, ;что еще больше взорвало Джесси.

— Какъ я вижу, критическая оцѣнка для меня не осо­бенно благопріятна, — произнесъ онъ, — но при такихъ условіяхъ я, тѣмъболѣе долженъ знать ее. Будьте любезны, миссъ Клиф­фордъ, не скрывайте своего мнѣнія обо мнѣ! Я настаиваю на томъ, чтобы услышать свой приговоръ.

— Самый откровенный?

— Да, безъ всякихъ стѣсненій!

— Ну, такъ слушайте, мистеръ Зандовъ! Сознаюсь вамъ, что все выходившее изъ-подъ вашего пера, я читала съ полнѣйшей симпатіей до того момента, когда вы приняли предложеніе своего брата. Я не считала этого возможнымъ! Я ду­мала, что человѣкъ, столь ярко выступающій на защиту своего отечества, какъ это дѣлали вы, столь энергично борющійся за его права, столь громко зовущій другихъ къ познанію своего долга, долженъ оставаться у своего знамени, въ вѣрности ко­торому онъ разъ присягнулъ и не смѣлъ покинуть его лишь ради выгоды. Я не могла допустить, что перо, начертавшее столь восторженныя фразы, въ будущемъ станетъ писать лишь цифры да цифры, что безстрашный борецъ добровольно сложитъ свое оружіе и сойдетъ со своего почетнаго пути, чтобы занять мѣсто за конторскимъ столомъ! Я сомневалась въ этомъ до момента вашего прибытія сюда, и то обстоятельство, что я принуждена была повѣрить этому, является горьчайшимъ разочарованіемъ моей жизни!

Какъ ни была захвачена Джесси своимъ возбужденіемъ, она все же чувствовала, что оскорбляетъ сидящаго предъ нею человѣка, но въ этотъ моментъ она не заботилась ни о чемъ подобномъ. Она видѣла въ Густавѣ Зандовѣ лишь своего про­тивника, лишь навязаннаго ей искателя ея руки, котораго она во что бы то ни стало хотѣла устранить. Пусть онъ съ первого же часа почувствуетъ, какъ глубоко презираетъ она и его лично, и его эгоизмъ! По крайней мѣрѣ у него тогда не останется никакого сомнѣнія въ томъ, какъ она думаетъ о его брачныхъ планахъ, и она такимъ образомъ оградитъсебя отъ его сватовства.

Однако Густавъ повидимому былъ очень нечувствителенъ къ оскорбленіямъ; по крайней мѣрѣ онъ сохранилъ свое преж­нее спокойствiе и свободу обращенія.

— Миссъ Клиффордъ, вы — дочь купца и участника боль­шого, торговаго дома, а между тѣмъ повидимому обладаете не особенно большимъ почтеніемъ къ цифрамъ и конторскому столу, — замѣтилъ онъ, какъ ни въ чемъ не бывало. — Мой братъ былъ бы возмущенъ этимъ, я же... я чувствую себя безконечно польщеннымъ тѣмъ, что мое скромное перо сумѣло завоевать себѣ такой интересъ у васъ. Что касается огорченія, то я не теряю надежды на то, что мнѣ въ концѣ концовъ удастся со­здать въ васъ лучшее мнѣніе о моей дѣятельности за контор­скимъ столомъ.

Джесси ничего не отвѣтила на это, она совсѣмъ растеря­лась отъ этого умѣнья превратить оскорбленіе въ комлиментъ и отъ той спокойной улыбки, съ какой это было сказано. Къ счастью отворилась дверь и вошелъ ея дядя-опекунъ.

— Я отправилъ телеграммы и теперь снова въ вашемъ распоряженіи, — сказалъ онъ. — Мы навѣрно скоро пойдемъ обѣдать?

Молодая дѣвушка быстро поднялась.

— Я еще не сдѣлала никакого распоряженія относительно обѣда, но это сейчасъ будетъ исполнено, — сказала она и поспѣшно, словно обращаясь въ бѣгство отъ новаго члена семьи, удалилась, впрочемъ кинувъ на него предъ этимъ полный возмущенія взглядъ.

III.

— Ну, какъ тебѣ нравится Джесси? — спросилъ Зандовъ старшій брата, когда они остались одни. — Чего ты добился отъ нея?

— Чего я добился? Но помилуй, Францъ, не можешь же ты требовать, чтобы я въ первый же день своего знакомства съ нею сдѣлалъ ей предложеніе руки и сердца!

— Но по крайней мѣрѣ ты могъ начать это дѣло!

— О, оно начато превосходно, — увѣренно произнесъ Гу­ставъ: — мы уже изрядно поссорились другъ съ другомъ.

Зандовъ, усѣвшійся возлѣ брата, взглянулъ на него такъ, словно не вѣрилъ своимъ ушамъ.

— Поссорились? Что это значитъ? Неужели это должно быть началомъ твоего сватовства?

— Да отчего бы и нѣтъ? Это по крайней мѣрѣ исключа­етъ равнодушіе, его-то мнѣ нечего опасаться со стороны миссъ Клиффордъ. Она настроена противъ меня въ высшей степени неблагопріятно и назвала мнѣ въ лицо предательствомъ по отношенію къ моей родинѣ то обстоятельство, что я послѣдовалъ твоему приглашенію.

— Да, у дѣвченки голова полна романтическими идеями! — раздраженно сказалъ Зандовъ старшій, — и въ этомъ виновато то мечтательно-сантиментальное воспитаніе, которое дала ей мать. Клиффорда невозможно было заставить предпринять что либо противъ этого, несмотря на то, что онъ всегда обладалъ достаточной долей здраваго человѣческаго смысла. Онъ боготворилъ свою единственную дочь и находилъ все въ ней красивымъ и хорошимъ. Тебѣ еще придется побороться съ этой экспансивностью, когда Джесси станетъ твоей женой.