– Ну и почему я не просыпаюсь? Она же просит… – смотреть на то, как Настя мучает себя, было ужасно. Даже отсюда, издалека.

– А ты вроде как решаешься, Глеб. Размышляешь, надо ли просыпаться.

– Я дурак?

Отвечать Владимир не стал, только пожал плечами.

– Надо. Я хочу проснуться! Что нужно сделать?

– Не знаю. Но раз ты еще здесь, значит, недостаточно хочешь. А потому… Можем пока поговорить.

– О чем?

– Например, о том, почему не хочешь.

– У вас есть версии?

– Версии должны быть у тебя.

– Ни одной…

– Ни одной, в которой ты готов признаться сам себе.

– Или так…

Глеб застыл, следя за тем, что продолжает происходить в его палате. Съемки будто ускорились – Настя заснула, света где-то там стало совсем мало – значит, наступила ночь. Кто-то вошел, положил руку на плечо его невесты, она тут же встрепенулась, первым делом посмотрела на него – того, который забинтован – а потом разочаровано застонала, осознавая, что он пока так и не проснулся.

Настя вышла, а время снова закрутилось в быстрой перемотке. Пока Глеб смотрел, в палате успели побывать его родители, Марк со Снежей, другие друзья, даже Настина мама. Когда на «экране» появилась она, Глеб бросил быстрый взгляд на собеседника. Владимир улыбался, будто лаская лицо жены взглядом, а потом она вышла, чтобы дать возможность снова принять пост Насте. И снова шепот в белизне…

Очень хотелось вернуться к ней. Почувствовать прикосновения, а не довольствоваться только тихими словами, успокоить ее, успокоить всех тех, кто день ото дня приходит в его палату.

– Еще три дня прошло, ты долго думаешь.

– Я хочу вернуться, но не знаю… А вдруг правильно сейчас было бы умереть? Все ведь честно – мы забрали жизнь у вас, а теперь моя очередь уйти так же.

Владимир не ответил, только окно в палату закрылось. Видимо, дав уже достаточный толчок для того, чтоб дальше Глеб думал самостоятельно.

– Если бы мы поехали по другой дороге, вы до сих пор счастливо жили бы со своей семьей. Насте не пришлось бы искать работу, она не попала бы в Бабочку, да и я вряд ли купил бы Бабочку. Мы не встретились бы, она полюбила бы кого-то другого, а я понятия не имел бы, как это приятно – любить.

– Или меня сбил бы кто-то другой. Никто не знает. И Настя могла полюбить бы кого-то, кто не понравился бы мне куда больше, чем ты. Да и сам ты… Разбился бы на своем дурацком байке, действительно так и не поняв, как это приятно – любить.

– Вы пытаетесь сказать, что все, что не происходит, к лучшему?

– Я пытаюсь сказать, что давно пора перестать гадать, Глеб. Давно.

– Я не могу перестать. Всегда буду сомневаться, виноват больше или меньше.

– Не виноват. Веришь?

– Нет.

Владимир хмыкнул. По правде, на другой ответ и не рассчитывал.

– Ну, хочешь, покажу?

Снова взмахнул рукой, и уже с другой стороны открылся экран. Изображение на нем пока не двигалось – ночь, две фигуры у байка. Глеб знал, что это за фигуры.

– Показывать? – дождавшись неуверенного, но все же кивка, Владимир запустил изображение.

Один человек сидит, прикладывая к рассеченной брови какую-то тряпку, а другой наматывает круги, подпрыгивая, изредка затягиваясь сигаретой…

– Ты бухой, за руль не сядешь, – тот, что с тряпкой, ругается сквозь зубы, снова и снова прикладывая руки ко лбу, и каждый раз чувствуя, что кровь не прекратилась.

– Нам тут три квартала, Глеб. Давай… Я уже выветрился весь. Смотри.

Второй закрыл глаза, вроде бы вполне уверенно нашел указательным пальцем кончик носа.

– Стой и жди, сейчас кровь прекратится, отвезу нас куда надо…

– Да мы тут окоченеем, пока у тебя кровь прекратится. Не будь идиотом, Северов, двигай жопу, надевай шлем, и поехали.

Не слушая протесты друга, второй подвинул первого, завел мотор, натянул на голову шлем.

И как бы Глеб ни злился в тот момент, как бы хорошо ни понимал, что соглашаясь, совершает ошибку, перекинул ногу, тоже натягивая шлем.

– Понял? За рулем был не ты. Это правда.

– Но я же все равно дал ему сесть, значит, виноват в этом.

Владимир закатил глаза. Разговаривать с упрямцем было сложно. Говорит, что хочет вернуться, а сам так цепляется за малейший повод этого не делать.

– А я виноват в том, что выскочил, не посмотрев по сторонам. А твой друг виноват в том, что выпил. А врачи виноваты в том, что недосмотрели. Просто признай тогда, что хочешь винить во всем себя…

– И если признаю…

– Там, – вновь открылось окно в палату. Кровать, неваляшка в бинтах, Настя рядом с кроватью, – на мониторе пойдет прямая линия, а ты пойдешь дальше.

– Тогда не хочу.

– Тогда перестань считать, что умереть сейчас – не худший вариант…

Легко сказать, а сделать… как?

– Наташа тебя простила.

– Что?

– Даже Наташа тебя простила. Увидела, как Насте плохо, и простила. Она смогла, а ты не можешь. А Насте очень плохо. Она, знаешь, сильная, но ты ее сейчас этим сломаешь. И в этом будет действительно только твоя вина, потому что не захотел вернуться к ней.

– Я хочу.

– Ну так почему стоишь?

– Не могу я, – Глеб просил отчаянный взгляд сначала в окно палаты, потом дороги. Еще несколько секунду, и они выедут на тот самый перекресток, а потом смертельная авария.

– Глебушка… – белизну снова разрезал шепот Насти. – Я же люблю тебя…

И в этот самый момент раздался утробный рык мотоцикла, падающего на бок, сбрасывающего одного пассажира, а другого волочащего по проезжей части, прямиком на пешехода.

– Не могу… – наблюдая за этим, Глеб застыл, а руки бессильно опустились вдоль туловища. Настин шепот стал еще тише.

– Думаешь, моя дочь могла бы полюбить человека, который действительно является убийцей?

– Она не знала.

– Думаешь, смогла бы остаться с тобой? Она тебя любит, Глеб. И ждет. А раз любит моя Настя, значит, есть за что.

Окно в прошлое закрылось. Теперь Владимир смотрел уже решительно и немного зло. Видимо, раньше играл в право выбора, а теперь собирался тумаками выталкивать Глеба из этого «чего-то».

– Ты не сомневался, постепенно занимая место в ее сердце. Был так настойчив, терпелив. Ради чего? Чтоб теперь бросить? Знаешь что, зять?

Зять не знал, промолчал.

– Если бросишь ее сейчас, если умрешь, будешь виноват. И она не простит. Ни тебя, ни себя, ни меня.

– А вас-то за что?

– Что не вернул тебя. Она просила…

Глеб долго молчал, глядя в окно палаты. Он очень хотел туда, к ней, но что-то не пускало. И продолжаться это могло долго, а потому Владимир решил достать свой последний козырь.

– Она беременна, Глеб. Так что не дури и возвращайся…

Мужчина вскинул взгляд, а время, снова ускорившееся в окне палаты, вдруг застыло. Ну наконец-то…

– Пожалей Настю и вашего ребенка. Возвращайся, вырасти его, дай то, что я не смог дать своим детям, и будем считать, что мы квиты. Даже не так, будем считать, что ты сам с собой расквитался.

Глеб вдруг расплылся в улыбке. Вряд ли это следствие последних слов Владимира, просто информация постепенно доходит до разума…

– Можно я у вас хоть благословения попрошу, раз уж шанс выпал?

И видя, какие метаморфозы происходят с Глебом, а заодно и с местом – белый туман начинает потихоньку таять, Владимир улыбнулся в ответ.

– Я вроде как уже благословил, иначе, думаешь, занимался бы ерундой так долго?

Таяла не только белизна – очертания говорившего тоже начали смазываться.

– Я, похоже, возвращаюсь, – да и сам Глеб стал «подтаивать». Опустил взгляд на руки, следя за тем, как они растворяются, фаланга за фалангой. Чувство странное, но не страшное.

– Береги ее.

Ответить Глеб уже не успел – белизна сменилась темнотой, в которой противно пищали аппараты.

***

Настя давно выплакала все слезы, искусала губы, устала злиться и ждать. Не устала только надеяться. Шел четырнадцатый день в больнице. Даже кости у него, по словам врачей, начали хорошо заживать, а глаз он еще не открывал.

Когда просила – не реагировал, ругала – тоже нет. Плакала – даже не шевелился. Как ей сказали, длиться это может очень долго. Иногда люди лежат так годами. Но у нее нет годов, она уже не может ждать, а что будет, если это затянется?

Никто из родных даже не пытался больше вытолкать ее из палаты. Ездила она отсюда только в их квартиру, валилась на кровать, спала, пока не прозвенит будильник, а потом ехала обратно.

Однажды попросила, чтоб ей позволили ночевать прямо на кушетке в палате Глеба, но врач в категорической форме отказал, переводя стрелки на старшего Северова, который запретил.

Услышав это, девушка жутко разозлилась. Настолько, что даже не смогла сдержать возмущение в себе, вывалив его на Юрия при первой же встрече… Он же выслушал ее претензии стойко, но разрешать все равно не спешил…

– А если он проснется, а меня здесь нет..? – девушка тогда смотрела на старшего Северова отчаянно, даже не пытаясь прятать боль и страх, которые обычно скрывала от окружающих.

– Главное, что он проснется, Настенька… Проснется.

И он, увидев этот страх, поделился своей уверенностью. Поделился, пока хотя бы у него еще было, чем делиться, ведь с каждым днем верить становилось все сложней.

И пусть Настя сама понимала, что ее поведение, по меньшей мере, неразумно, но поделать с собой ничего не могла.

Запрокинув голову, девушка вытянула затекшие ноги, неосознанно дергая указательным пальцем в такт с тиканьем часов…

Сегодня, в принципе, неплохой день. Уже почти зима, а за окном – солнце, звонил Марк, сказал, что Снежана родила. Как ни странно… мальчика. Осталось дождаться, пока родит уже Саша, и спор можно будет считать закрытым. Андрей победил в школьной олимпиаде по математике. А всего-то и надо было лоботрясу, что взяться за ум. Мама приходила… Бабушка все же не выдержала – приехала. Сама Настя видела ее всего раз, предпочитая не расстраивать окружающих своим кислым видом, да и когда видеться, если она из палаты не вылезает?