— Есть, правда, одна услуга, которую вы можете оказать мне этим вечером. Мне доставляет удовольствие ваше пение. Нашим гостям также было бы приятно услышать напевы своих родных земель. Вы придете в зал развлечь нас за обедом.

Иден еле сдержала крик радости. Она увидит Тристана и, может быть, окажется с ним рядом. Улыбаясь, она отправилась в свою комнату сделать необходимые приготовления.

Укладывая волосы с большей тщательностью, чем за все последние дни, она прикидывала, как следует себя вести. Он не сможет признать ее, а она, в свою очередь, не сможет заговорить с ним, ибо простой певице не пристало обращаться к столь почетному гостю. И все же ей необходимо как-то сообщить ему то, что ей удалось разузнать.

Ее осенило, когда она начала перебирать в памяти песни, которые могла бы исполнить. Всем знакомы песни Прованса и Аквитании, знаменитые баллады о любви и рыцарстве… но только один из всех, как ей наверняка было известно, разбирал язык старой Англии — саксонский выговор сервов и крепостных, которому в детстве обучала ее Хэвайса. А Тристан говорил на этом языке во времена своей юности в Корнуэлле. Выбранный способ потребует железной выдержки и изощренного притворства, но это единственно возможный путь. Их встреча должна состояться на глазах у всех, и другого случая может уже не представиться. Она настроила кифару и с бьющимся сердцем спустилась в зал.

Пир был в разгаре, и вино лилось рекой. Личные музыканты Рашида, по примеру своих собратьев в Дамаске, наигрывали дикие ламенты горных племен — мрачно рокотали барабаны, страстно и безутешно рыдали рибеки. Она собралась попросить барабанщика подыграть ей, дабы настойчивый ритм помог поскорее завладеть аудиторией. Войдя в зал через заднюю дверь, она остановилась позади музыкантов, расположившихся напротив центрального стола Рашида на расстоянии, приятном для слуха сатрапа и временами почти нестерпимом для слушателей, оказавшихся в непосредственной близости. Оглядевшись, она затаила дыхание при виде Тристана, который сидел на почетном месте по правую руку от Аль-Джабала, всецело захваченный беседой с шейхом. Красота Тристана очаровывала, как будто она видела его впервые, так он был сейчас недосягаем. Присутствие его было не менее значительно, чем присутствие самого Аль-Джабала. Он был одет в великолепный белый бархат, усыпанный драгоценными камнями, и свет от стоявших на столе подсвечников отбрасывал блики на черные волосы, каждый завиток которых вызывал в ней болезненное желание.

Он поднес кубок к губам, и лицо его немного повернулось к ней. Ее охватила непереносимая жажда коснуться его, бесконечно глядеть в эти суровые и обольстительно ленивые глаза, почувствовать упругость его губ, что произносили сейчас любезности сидевшему рядом коварному властелину…

Музыканты окончили очередную мелодию. Она отвела взгляд от Тристана и поспешно заговорила с ними. Медлить было незачем. Она начала с излюбленной «Pax in Nomine Domine»[15], с которой крестоносцы прошли много земель, стремясь к своей цели. При этом она не отрывала глаз от повелителя Масияф и его достойного гостя, как того требовала от придворной певицы учтивость. Тристан, повернувшись к хозяину, не подавал виду, что заметил песню или ее исполнительницу, продолжая свою беседу, и для большей выразительности сопровождал речь отточенными жестами.

Первым приветствовал ее один из молодых рыцарей:

— Будьте благословенны, хозяйка! — воскликнул он, в восхищении ударив по столу кубком так, что вино выплеснулось на белый крест поперек его груди. — Теперь спойте «Ah Amour![16]» Ради ваших прекрасных золотых волос!

Она улыбнулась и исполнила просьбу, хотя заметила, что сидевший рядом старший рыцарь одернул юношу, и тот прослушал ее песню не поднимая глаз.

Но Тристан, казалось, до сих пор не замечал ее присутствия. Следующая ее песня была более задорной, ибо она хотела привлечь его внимание. В конце концов он должен был узнать ее голос. Ведь они так часто пели вместе те же баллады в Акре, и их голоса переплетались так, как телам было недоступно. Она сделала паузу, чтобы перевести дух и освежиться вином. Следующая песня должна была сказать ему все.

Словно почувствовав ее стремление, он слегка повернулся, позволяя взгляду как бы невзначай обежать зал. Глаза скользнули по ее лицу, не задержавшись, но Иден догадалась, что блуждающий взгляд предназначался только ей. Он понял все с первых минут… но, в отличие от нее, действительно умел быть осторожным. Вновь он повернулся к Рашиду, дружески улыбаясь, но при этом беззаботно поднял кубок в ее сторону и, запрокинув голову, осушил до капли.

Так он вселил отвагу в ее сердце.

Иден избрала старинную кентскую любовную песню о крестьянской девушке, соблазненной знатным господином. Мелодия была достаточно живая и изящная, чтобы увлечь рыцарей, несмотря на то, что ни они, ни сидевшие за соседним столом сарацины, как надеялась Иден, не понимали слов… которые совершенно не соответствовали оригиналу.

Иден пела о молодой женщине, нашедшей своего плененного мужа в сарацинском замке, откуда он не мог быть выкуплен, и о том, как сама она оказалась пленницей в другом замке, где должна была остаться, ибо открыла зловещий секрет его управителя. Тот подготовил кровавое убийство некоего удачливого в торговле принца, который однажды спас леди от весьма незавидной участи. Все это пропела она нежным голосом на мягком гортанном саксонском, без намека на скрытую в словах угрозу.

Тристан, занятый теперь бородатым эмиром, сидевшим справа от него, казалось, совсем ее не слушал. Он говорил без умолку и даже откинулся назад, смеясь от всего сердца.

Иден напоследок спела гимн, который, как ей было известно, любили рыцари. После чего поклонилась, приложив руку к сердцу, а затем смиренно простерла ее к Рашиду… или к блиставшей в сумраке белизной фигуре подле него.

Осталось еще одно, что могла бы она попытаться сделать перед уходом. По распространенному мнению, придворные музыканты прислушивались ко многому кроме музыки. Иден любезно поблагодарила мальчика, который выстукивал ритм ее мелодий на медных накарах — сдвоенных барабанах, более всего предпочитаемых сарацинами и служащих им как на пирах, так и в сражениях. Тот, в свою очередь, похвалил ее пение.

— Что привело столь необычных гостей за стол Рашида? — как бы между прочим поинтересовалась она, заново настраивая кифару.

— Это посольство, цель которого — заключить мир между Аль-Джабалом и рыцарями их Ордена. Уже многие месяцы они словно кость в горле друг у друга, — ухмыльнулся мальчик. — Но в то время как рыцари не способны взять Масияф, Рашид, увы, не может захватить Крак-де-Шевалье. Таким образом, лишь умножаются потери с обеих сторон… так что самое время заключить перемирие. Рыцарь в белом — их представитель. Он не принадлежит к Ордену. Как видно, для христианина он превосходный человек!

Иден улыбнулась.

— Простите, госпожа… вы так замечательно говорите по-нашему…

— Ты прощен, — сказала она и отпустила мальчика, улыбнувшись его замешательству. Он был превосходным мальчиком… для сарацина.

В своей крошечной комнате под Парапетом она вновь принудила себя ждать. Она страстно желала, чтобы Тристан отыскал способ увидеться с ней, но понимала, что риск будет слишком велик. В своей песне она ясно дала это понять, к тому же не слишком многое ее сейчас с ним связывало… лишь настоятельная необходимость передать свое сообщение Конраду Монферратскому.

Так что для пес не явилось неожиданностью, когда на следующий день Тристан ускакал со своими рыцарями из Масияф и она не смогла снова увидеть его вблизи. Как и накануне, она стояла на крепостной стене, и хотя подняла руку в прощальном привете, ни одна голова не повернулась, и двадцать один всадник продолжал спускаться по скалистому склону Ансариях. Сердце ее болезненно сжалось, и былая отвага почти покинула ее.

Через несколько часов возникло ощущение, словно он никогда и не приходил, и неопределенность опять начала мучить ее. Что уготовил ей Рашид? Был ли вовлечен в его планы сэр Хьюго де Малфорс? Нашел ли Тристан способ вызволить ее из Масияф и как скоро это могло бы случиться?

Время словно остановилось, и несколько дней ее жизнь текла размеренно, как и раньше. Она пела, вышивала, болтала с другими рабынями, запятыми работой по замку. Все они без исключения терзались любопытством по поводу Эль-Малик-Рика, который, по их убеждению, обладал не только сердцем Льва, но и неутолимым любострастием, присущим этому ужасному зверю. Иден сожалела, что не могла вывести их из этого заблуждения, не нанося ущерба христианству перед исламом.

Тем не менее Иден не находила себе места и уже начинала опасаться, что ее бесконечные рассеянные блуждания по дворам и переходам крепости могут выдать владевшее ею внутреннее напряжение. Обнаружив, что ей не позволяют совершать конные прогулки по вечерам, она обратилась с просьбой к солдату, который ранее в подобных случаях командовал ее охраной.

Он справился у начальства, и, к ее облегчению, разрешение было получено. Облачившись в кольчугу, в сопровождении шести всадников она выехала на равнину перед крепостью с единственным желанием помчаться, обгоняя ветер, пока не иссякнут силы Балана и ее собственные. Она всегда предпочитала активную жизнь, и долгие дни безделья и неуверенности сделали ее нервной и раздражительной. Рами следовали за ней иноходью, подбадривая себя странными пронзительными криками, что всегда сопутствовали быстрой езде. Они скакали, сливаясь в одно целое со своими коротконогими лошадьми, и их смуглые лица сияли диким восторгом.

Мчавшаяся во весь опор Иден не поняла, что произошло, когда они обогнули склон и выскочили в очередную длинную ложбину между горами. Только что рами вопили и визжали вокруг, когда она гнала Балана, соревнуясь с их предводителем… а в следующее мгновение один несся дальше уже с пронзенным стрелой горлом, захлебываясь ужасающим хрипом. Кто-то закричал о засаде, чья-то рука подхватила под уздцы ее коня, пытаясь повернуть его обратно. Для Иден это оказалось кстати, ибо справиться самой с испуганным животным было непросто.