ХОУКХЕСТ

Пламя факелов, установленных в дюжине подсвечников на стенах, вспыхивало и трепетало, порывы проносившегося по залу сквозняка задували стоявшие на длинном столе свечи.

Иден чувствовала приближение грозы. Она подала знак Ролло, который растянулся на соломе позади двух громадных собак, сытый и подремывающий после еды. Серв мгновенно вскочил, схватил лежавший за скамьей шест для занавесей и задвинул гардины из грубой красно-коричневой ткани на высоких окнах, закрытых ставнями. Его тень скользнула вверх по каменным стенам.

— Не надо ли подбросить еще дров, миледи? Ночь будет холодной. Может, и снег пойдет.

Иден поежилась и поплотнее закуталась в темно-зеленый плащ из дорогой шерсти. Она ненавидела зиму. Казалось с тех пор, как уехал Стефан, она все время мерзнет. А в подобные вечера, когда демоны вихрей неистовствовали за окном, заставляя скрипеть и стучать ставни и двери, ей было особенно одиноко.

Ее теперешнее положение единственной госпожи и суверенной властительницы Хоукхеста являлось слабым утешением; ей приходилось в одиночестве сидеть во главе стола и довольствоваться бокалом вина в обществе своего капеллана либо игрой в триктрак с бейлифом — единственно доступными развлечениями. Правда, они будут при этом говорить ей о Стефане, вызывая в ее воображении картины Святой Земли — страны из песен менестрелей. Она знала, их цель — доставить ей удовольствие, но когда она слушала их, ей представлялось, что муж ушел в какой-то плоский мир, изображенный на карте или представленный экзотической сценой на гобелене, — так далеки от реальности были рисуемые ими картины с воинами в чалмах и женщинами в чадрах из мира изысканной роскоши и варварской жестокости.

Сначала она не могла поверить в то, что он на самом деле стал носить Крест. Стефан жил с ней в ее поместье в Хоукхесте с детских лет. Единственная наследница своего отца, она была помолвлена в семилетнем возрасте. Он появился в их семье, когда ей исполнилось десять, чтобы иметь достаточно времени на знакомство с достоинствами приобретаемого наследства. Для одинокой девочки, оставшейся к тому времени без матери, привлекательный задумчивый мальчик стал обожаемым старшим братом, которого никогда у нее не было. Ему было шестнадцать, и он олицетворял всех героев ее любимых легенд: в нем соединились Ланселот, Роланд и Тристан. По достижении ею пятнадцати лет они поженились и три года пребывали в новом, удивительном состоянии всего лишь три коротких восторженных, спутанных года тьмы и яркого света, а потом прозвучал призыв к Крестовому походу. Стефан, идеалист, пылкий поборник христианства, верный идеалам рыцарства, готовый беззаветно служить великому гиганту в золотых доспехах — своему королю, был в числе первых, прикрепивших на плечо белую шелковую нашивку.

Потом почти два года от него не было ни слуху ни духу. Оставалось только ждать. Дошли известия, что его отряд участвовал в осаде города Акра — возможно, он был все еще там, живой, ведь город по-прежнему осаждали. Но больше известий не было: кому-то было суждено жить, а кому-то умереть.

Иден ночами молилась за мужа. Временами, когда совсем уж одолевала необходимость поддерживать благосостояние шестисот акров земли и ста двадцати душ, она давала волю слезам, не зная толком, о чем она плачет — о том ли, что его нет с ней, о том ли, чтобы он вернулся, или просто о том, что ему пришлось оставить семью. Уже было и еще будет много таких ночей. Но сидеть и смотреть на огонь, согревая воспоминаниями застывшее сердце, как женщина втрое ее старше, — это не для нее. Всего двадцать лет жила она на свете и была дерзкой, яркой и быстрой, как солнечный луч. Ее тело и душа взывали к освобождению от тягостной епитимьи, наложенной на нее непонятно за какие грехи. Почему она не может танцевать, бегать, заниматься любовью, рожать детей — жить полной, бьющей через край жизнью, какой живут другие женщины? Судьба распорядилась так, что она стала смотрительницей и экономкой, судьей на своих землях, управительницей в своем поместье, но она не была больше женщиной, скорее, неким неизвестным созданием, собственным бесполым двойником. Она не думала, что продержится еще долгое время. И, как не раз уже поступала она в эти одинокие вечера, — Иден, отослав сервов, попыталась пробудить свои чувства музыкой. Она училась играть на лютне с тех пор, как услышала от пилигрима, как восхищаются этим искусством дамы при дворе королевы Элеоноры. Раньше отец частенько обещал ей, что в один прекрасный день она отправится в Винчестер или Лондон и своими глазами увидит чудеса придворной жизни Плантагенетов, но время шло и шло, а обещание так никогда и не исполнилось. Может быть, когда-нибудь, после возвращения Стефана.

Она нежно коснулась тонких струн своего инструмента, лаская округлую деку любящими руками. «Мой любимый уехал в Иерусалим», — пела она, стараясь сдерживать предательскую дрожь в голосе. Она допела куплет и наполнила свой бокал до краев кипящим медом из чаши, стоявшей на камине. Мед был приправлен драгоценной корицей — ее привез сэр Годфри, ее отец, из второго Крестового похода; столько лет прошло, а она до сих пор не потеряла свой аромат. Иден заворачивала корицу в листья и хранила ее в коробке с плотно закрывавшейся крышкой. Выдержанный мед превращался в метеглин — волшебный напиток короля Артура и его рыцарей, бальзам для старых костей и угрюмого нрава.

Она наблюдала, как вспыхивают язычки пламени и летят искры, рассылая по длинной комнате безымянные отряды трепещущих теней, что карабкались по стенам, скрывались за скамьями, толпились на столе, за которым леди Хоукхеста ужинала сегодня в полном одиночестве. Зал был великолепный, с высоким сводом, устроенный для пиров, танцев и веселья друзей и соседей; большой очаг и изысканный камин являлись предметом зависти всего графства Кент. На стенах висели гобелены, а на сиденьях лежали подушечки, набитые шерстью. На кухне имелась хорошая оловянная посуда, которая подавалась на стол, внизу в сводчатом подвале, — хороший выбор французских вин. Но сейчас Иден физически ощущала пустоту громадного зала.

Она дьявольски устала, сегодня ей пришлось проскакать двадцать миль до дома еврея Исайи, чтобы договориться о новой ссуде в обмен на шерсть следующего года. Он достал ей деньги, но проценты выросли, и она пока не знала, где найти средства, чтобы покрыть долг, но найти их было необходимо.

Она задремала, смутно осознавая, что выпила больше, чем обычно. Голова ее свесилась набок, уперлась в украшенную резьбой высокую спинку стула; погружаясь в сон, она почти не слышала шума бури снаружи: ветер дул с неистовой силой, дождь немилосердно хлестал съежившуюся от холода землю, заливая водой канавы и рвы, терзая соломенные крыши фермы, превращая дороги в реки. Эта ночь была не для поездок. Однако, пока Иден спала, по почти неразличимой тропе к Хоукхесту двигался на измученных лошадях отряд всадников, одетых в толстые плащи и тяжелые сапоги. Предводитель, низко нагнувшись в седле, то и дело оборачивался, чтобы подбодрить своих спутников, и разражался проклятиями, когда его конь спотыкался на размытой дороге.

— Еще немного, ребята! Скоро мы будем дома и просохнем! И помните — ни звука, понятно? Мы устроим сюрприз леди Иден! Буря скроет наше приближение, пока мы не вступим на порог!

Его смех подхватил ветер, и он пришпорил своего коня.

Итак, пока леди Хоукхеста спала в огромном холле, облако черных теней приближалось к ней вместе с бурей. Она не пошевелилась, когда открылись широкие тяжелые ворота, и не проснулась от неожиданного возгласа, донесшегося из подвала, где укрывались от непогоды сервы и слуги; она не слышала, как предводитель промокшего и уставшего отряда отдавал отрывистые приказания, которые немедленно исполнялись, и как его оруженосцы прокрадывались, словно призраки, через тихие комнаты, отправляясь выполнять возложенные на них поручения.

Их предводитель, убедившись, что его приказания исполняются, оставил подчиненных и направился к собственной цели, останавливаясь иногда, чтобы осмотреться. Он миновал просторную кухню с серебряной и оловянной посудой, поднялся по винтовой лестнице, закрытой от холода гобеленами, задержался в маленькой родовой светлице, где были развешаны и расставлены сокровища, привезенные сэром Годфри из последних походов в Святую Землю: украшенные драгоценными камнями мечи и ятаганы, изысканные металлические и эмалированные вазы и кубки, шелковые драпировки, сверкавшие всеми цветами радуги, и необычные, глубоких темных тонов картины, с которых косо смотрели девы греческой церкви. Он усмехнулся, оглядев их хозяйским оком. Затем прошел через занавешенный дверной проем, который вел к сердцу дома, и, наконец, предстал перед его владелицей.

Спящая, она была очаровательно беззащитна. Лицо утратило напряженность, прозрачная кожа светилась в отблесках огня. Но вместе с красотой в ней чувствовалась и скрытая сила: брови цвета спелой ржи дерзко вздымались над тяжелыми веками с длинными ресницами; сочный, яркий рот наводил на мысль о скрытой изобретательности и напоминал о подавленной чувственности. Тонкие, красивой формы кости слегка проступали через розово-золотистую кожу, скулы были ровными и крутыми, подбородок решительным. Рот ее был чуть-чуть приоткрыт, обнажая мелкие, красивой формы зубы, белые и крепкие. Неприбранные волосы длиной в ярд рассыпались по бокам и золотили ее зелено-голубое платье. Соскользнувший с плеч более темный плащ обрамлял тело изящными складками.

Стоявший перед ней человек получал обстоятельное и чувственное удовольствие от созерцания ее. Он был высок ростом, могучего сложения, с мощными мускулистыми конечностями. Повернутое к Иден лицо было жестким и умным, жесткие черные волосы наполовину скрывали его черты. Глаза тоже были черными и сверкали, как антрацит. Промокший красный плащ плотно облегал тунику. Его взгляд с наслаждением скользнул от полуоткрытого рта к полной груди, обтянутой мягким шерстяным платьем, затем к тонкой талии, округлым широким бедрам, изящным икрам и маленьким красивым ступням. Он отметил прилипшую к зеленым кожаным башмакам грязь, связку тяжелых ключей на плетеном поясе, мозоль от вожжей на пальце.