Когда официант принес счет, Рэндалл оплатил его, а потом обошел столик и предложил ей руку, чтобы помочь подняться. В этот момент они походили на самую обычную семейную пару, закончившую ужинать в ресторане и собирающуюся отправиться домой. Его присутствие приятно согревало ее, и она подметила завистливые взгляды, которыми проводили их несколько посетительниц, наверняка решивших, что они переживают романтический период влюбленности, и наверняка пожелавших себе того же. У дверей Рэндалл приостановился, чтобы поблагодарить Паоло, толстенького итальянца средних лет. — Последний раз такой итальянской вкуснотищей меня угощали в доме моей бабушки в Монтепульчиано, — сделал он комплимент шеф-повару и владельцу ресторана в одном лице, чью страсть к стряпне наглядно подтверждал его белый халат, заляпанный пятнами соуса и туго обтягивающий его объемистый животик. А потом добавил по-итальянски:

— Dal cuore mangiate l'alimento migliore.

Толстяк просиял и воскликнул:

— Esattamente[47]!

— Что вы ему сказали? — полюбопытствовала Линдсей, когда они вышли наружу.

— Это примерно означает: «Лучшая еда готовится с чистым сердцем».

— Я не знала, что вы говорите по-итальянски. — Линдсей была поражена. Что касается ее самой, то языки давались ей с трудом.

— Вы еще многого не знаете обо мне, — сказал он, предлагая ей опереться на его руку, когда они зашагали по тротуару. Голос его звучал приветливо и даже чуть насмешливо, но она заметила на его лице озабоченность.

Рэндалл предложил подвезти ее домой, и она не нашла в себе сил отказаться. Даже если бы она не отдала Керри-Энн ключи от своей машины, то была слишком навеселе, чтобы самой садиться за руль. Но дело не только в вине, думала Линдсей, держа его под руку, когда они направлялись к тому месту, где был припаркован его автомобиль. Близость Рэндалла кружила ей голову. Она чувствовала себя так, как бывало в школе с мальчиками, в которых она влюблялась. Она уже очень давно не испытывала ничего подобного.

Когда они подъехали к ее дому, Рэндалл заглушил мотор, а не оставил его работать на холостом ходу. «Ничего не будет», — сказала себе Линдсей. Ничего и не могло быть, пока они сидели не далее чем в десяти футах от ее дома, из окон которого струился яркий свет и доносился заливистый собачий лай. Тем не менее ее охватило радостное волнение. Все было так, как в школе, когда она возвращалась со свидания с мальчиком, который ей нравился, зная, что вечер не закончится без поцелуя. — Я чудесно провела время, — призналась она ему. — Еще раз большое вам спасибо за ужин… и за книгу. — Очень сдержанные слова, учитывая чувства, которые бушевали в ее душе.

— Взаимно. Надеюсь, мы сможем повторить этот вечер еще раз.

— С удовольствием.

— А пока — удачи вам.

Состояние расслабленности, в котором оба пребывали в ресторане, и у него сменилось стеснительной неловкостью. Она чувствовала, что он старается держать себя в руках. Может быть, из-за того, что во время разговора она упомянула о своем приятеле. Интересно, он просто проявляет тактичность? Или у него тоже кто-нибудь есть? Он и словом не обмолвился о том, что у него есть подружка, а в его биографии не было упоминания о супруге, и это означало, что он или свободен, или сознательно предпочитает держать ее в неведении. Если верно последнее, значит, у него есть планы на ее счет, и он лишь тянет время, прежде чем сделать первый шаг. При мысли об этом Линдсей вновь ощутила трепетный восторг.

А каковы ее мотивы? Разве не полагается ей быть влюбленной в Гранта? Что бы он подумал, если бы увидел ее сейчас?

Помедлив еще секунду, она, чтобы не показаться навязчивой или, хуже того, доступной, сказала:

— Что же… спокойной ночи.

Она подалась вперед, чтобы поцеловать Рэндалла в щеку, но каким-то непонятным образом коснулась его губ. Поцелуй вышел легким и невесомым, они едва соприкоснулись губами. В его дыхании улавливался легкий привкус лакрицы от анисовой настойки, которую он пил на десерт. Ощущения у нее тем не менее были как после страстных объятий. Линдсей почувствовала, как горячая волна прокатилась по ее телу, взорвавшись внизу живота, и если бы она в этот момент стояла, то ноги у нее наверняка бы подкосились.

Она дрожала всем телом, когда они оторвались друг от друга.

Рэндалл тоже явно не остался равнодушен к ее чарам.

— Да, спокойной ночи, — пробормотал он низким и хриплым голосом, не сводя с нее глаз.

Она на секунду-другую задержалась на ступеньках крыльца, и хотя его уже не было рядом, она дрожала в своем легком жакете, вслушиваясь в затихающий вдали рокот мотора его машины.

* * *

Рэндалл Крейг уже успел забыть, как темно бывает в таком медвежьем углу, где нет фонарей или сверкающих огнями витрин магазинов, которые бы освещали путь. Только два столба света от фар падали на дорогу впереди, когда его «ауди» с откидным верхом переваливалась с ухаба на ухаб, а он, вцепившись обеими руками в руль, глядел прямо перед собой. Мысленно же он, впрочем, перебирал события прошедшего вечера.

«Ты должен был сразу сказать ей об этом!» — бранил он себя.

Он не хотел иметь никаких тайн от Линдсей и несколько раз в течение вечера уже открывал рот, чтобы признаться ей во всем. Но они так славно посидели вдвоем, что было бы сущим безумием нарушить эту идиллию. А потом, в какой-то момент, он вдруг отчетливо осознал, что не хочет испортить не только этот вечер.

Откровенно говоря, в этот день у него все шло не так, как было задумано. Он ведь совсем не собирался приглашать ее в ресторан, когда остановился в городке, чтобы заглянуть к ней в магазин и извиниться. Но, болтая с ней о пустяках, он вдруг понял, что между ними установилась некая незримая связь, и это открытие застало его врасплох. Она не принадлежала к числу женщин, с которыми он привык иметь дело, но он сразу же отметил ее неброскую красоту и то, что она едва ли не специально старалась выглядеть как можно скромнее и проще. Но при этом было в ней что-то такое, что породило в нем желание узнать ее получше. И чувство это лишь окрепло за вечер. Вскоре он обнаружил, что Линдсей Бишоп, помимо красоты, ума и начитанности, обладала еще одним несомненным талантом: она умела слушать. Совсем не так, как те женщины, с которыми он встречался раньше, — те лишь демонстрировали вежливый интерес, одновременно подбирая такие реплики, которые бы представили их в наиболее выгодном свете и показали бы ему, какие они на самом деле внимательные и заботливые. Линдсей слушала с неподдельным вниманием человека, которому глубоко небезразлично все, что он говорил; она ловила каждое его слово, не сводя с него своих больших глубоких глаз, как будто кроме него в зале больше никого не было.

Вот так, например, как когда он рассказал о своей матери. Любое упоминание о болезни Альцгеймера, как он успел убедиться, заставляло людей неловко ерзать на стуле и поспешно менять тему разговора. Но эта его откровенность, похоже, ничуть не смутила Линдсей, и ее спокойное внимание действовало на него, подобно успокоительному, отодвигая на задний план тревогу, — а он не мог не тревожиться, зная, что худшее еще впереди. Не стала она говорить и всякие банальности, равно как и приводить примеры, рассказывая, чего пришлось натерпеться знакомому знакомых, чей родственник страдал той же напастью. Она дослушала его до конца, а потом мягко произнесла:

— Очень тяжело смотреть, как угасает кто-то из твоих родителей. Поверьте мне, я знаю, как это бывает. Иногда ты не в состоянии думать о чем-либо еще, кроме того, что скоро их не будет с тобой. Но можно вспоминать все хорошее, что было с ними связано, — от этого становится легче. Как только вы научитесь этому, то станете видеть в родителях тех, кем они были на самом деле, всегда, а не просто старых и больных людей, которых вам до боли страшно потерять. — Это был самый благоразумный совет, какой он до сих пор слышал — единственный совет, получив который, ему не захотелось вышвырнуть в окно одну из этих благонамеренных, но совершенно превратно все понимающих особ.

С нею он был не просто Рэндаллом Крейгом, вундеркиндом с Уолл-стрит, ставшим успешным писателем, но еще и сыном Барбары Крейг, а также вместилищем забот, тревог и сюжетов будущих историй. Может быть, так случилось потому, что она пережила собственную трагедию. Он вдруг вспомнил старинную поговорку: «В тихом омуте черти водятся». Линдсей Бишоп была самой тихой и спокойной женщиной из всех, кого он когда-либо встречал.

Нет, их совместный вечер не был скучным, а общение чересчур серьезным, отнюдь. Они смеялись веселым шуткам и анекдотам, но и сопереживали друг другу. Они обнаружили, что у них есть общие любимые авторы, даже такие, о которых большинство людей никогда не слышали. Она рассказала ему о том, что ее приемная мать любила музыку, и о ее бесценной коллекции грамзаписей, от Марио Карузо до «Би Джиз», а он признался в том, что и сам обожает виниловые пластинки — явный пережиток прошлого в нынешнюю цифровую эпоху. И еще оба сошлись во мнении, что если кто-нибудь якобы слышал сатанинское послание, проигрывая задом наперед «Белый альбом» «Битлз», то он или лжец, или ненормальный.

Неужели он знаком с ней всего двадцать четыре часа? Ему казалось, что намного дольше.

Ну, так почему же ты не сказал ей всего? Это был самый важный момент его жизни в том, что касалось Линдсей; тем не менее у него попросту не хватило на это духу. Внезапно тот факт, что он утаил от нее эти сведения, показался ему не просто попыткой предстать перед нею в более выгодном свете. Нет, он повел себя как трус и обманщик. Он сознательно позволил ей открыть ему душу, все это время понимая, что она не пожелает иметь с ним ничего общего, если узнает всю правду о Рэндалле Крейге.

Глава седьмая