Кизляр-ага приходил в ужас:

– Но если Повелитель поймет, что мы отдали Аяз-паше его рабыню?

– Хорошо, я спрошу разрешения.

Кизляр-ага тоже любил слово «экономия», а потому когда Роксолана объявляла, что султан разрешил подарить очередную Гюль или Юлдуз, с радостью соглашался.

Согласия Сулеймана Роксолана добивалась легко. Улучив подходящую минутку, она мурлыкала, что Аяз-паше, оказывается, очень нравятся светловолосые красавицы, к тому же чтобы ростом были не выше и не ниже «нашей Гюль», но таких, как на грех, на рынке днем с огнем не сыскать.

– Может, мы могли бы осчастливить Гюль?

Сулейман понятия не имел, как выглядит Гюль, и не желал задумываться, почему она должна быть счастлива, перейдя в гарем Аяз-паши.

Какая-то проблема легко разрешается подарком Гюль Аяз-паше? Хорошо, подари.

Паши бывали немало удивлены, получив в гарем красавицу бесплатно. Частенько радовались и сами красавицы, потому что в султанском гареме прекратилось движение вверх по «лестнице счастья», больше не было возможности стать икбал и подняться до кадины, всех заменила одна, остальным оставалось только работать.

Султан никого не брал на ложе, никого не выделял, никого не одаривал. Все должны были заниматься рукоделием или еще чем-то полезным, а делать это далеко не все не только умели, но и хотели. Лучше бездельничать в гареме Аяз-паши или еще кого-то, чем усердно трудиться под присмотром Хасеки Хуррем.

Гарем таял на глазах, но продолжал существовать.

Роксолана не урезала деньги на содержание одалисок, но у нее сердце обливалось кровью, когда приходилось выделять огромные суммы на бесполезные побрякушки для девушек гарема.

Куда лучше потратить эти суммы на строительство в Стамбуле нужных зданий. Это было особым занятием – следить за строительством. Она экономила каждый акче, чтобы вложить в дело.


Началось все просто, во время праздника, когда шла привычная раздача милостыни, Роксолана оказалась невольной свидетельницей прискорбного случая. Мелкие монеты горстями бросали в толпу, за ними со всех сторон бросались люди, не обращая внимания на то, что кого-то толкают. Главное успеть схватить монетку или подобрать ее в пыли.

Унизительно, когда люди рылись в пыли под ногами друг у дружки, рискуя отдавить пальцы. Но еще хуже, когда слабого старика, которому никак не удавалось опередить более сильных и молодых соперников и поймать хоть одну монетку, вообще сбили с ног. Это получилось невольно, в толпе бывает всякое, но бедолага не мог не только поймать монетку, но и просто встать, чтобы не быть затоптанным.

Такого не должно быть, но как избежать, не давать милостыню совсем? Как сделать так, чтобы она доставалась не самым сильным, крепким, вертким, а тем, кому действительно нужней всего – больным, слабым, бедным?

Размышляя над этим, Роксолана пришла к выводу, что раздавать надо не деньги, а, например, еду. Но не бросать в толпу, а просто кормить тех, кому совсем нечего кушать.

Попробовала поделиться своими мыслями с Сулейманом. Тот изумленно вскинул на Хасеки глаза:

– Такое существует в Европе. Но как ты сможешь это сделать? Не раздавать же хлеб на улицах? Валиде так делала, но она маджуну раздавала в Манисе.

– Я слышала, раздавали конфеты у мечети в праздник. Но это праздник, а нужно каждый день, чтобы тот, у кого нет денег и на кусок хлеба, мог не протягивать за ним руку, нищенствуя, а просто прийти и съесть свой обед.

– Но ты же не можешь устраивать бесплатные столовые?

– Почему не могу? Я готова жертвовать деньги на то, чтобы кормить бедных. Можно построить столовую, чтобы туда приходили поесть те, для кого кусок хлеба дороже драгоценного перстня.

– А если станут ходить те, кто просто не желает работать? Удобно так жить…

Она смеялась:

– Стамбул велик, но не бесконечен, очень скоро такие примелькаются и выявят себя. Лучше работать, чем опозориться на весь город.

Рассказала о затоптанном толпой старике. Сулейман вздохнул:

– Хуррем, каждого не приласкаешь, всех не одаришь милостью, это может только Аллах. Аллаху известны людские нужды, и о том старике тоже.

Зеленые глаза заблестели:

– Так Аллах потому и дает нам возможность одаривать, кормить, поддерживать!

– Строй.

– Что?

– Свою столовую. Но если там не будет порядка…

– Будет, Повелитель, обязательно будет! И не только в столовой…

Сулейман притворно нахмурился, по-настоящему не получалось, с этой женщиной просто невозможно разговаривать, хмурясь.

– Что еще задумала?

Она потупилась:

– Я не придумывала, вы сами подсказали. Надо еще школу построить, чтобы все могли Коран учить, а не только те, кому посчастливилось.

– Зачем?

– Зачем учить Коран? Зачем знать молитвы и правильно соблюдать посты?

– Нет, зачем тебе школа?

– Не мне. Девочкам. А еще больницу, чтобы лечить самых бедных, и мечеть, чтобы женщины могли приходить почаще, не стесняясь мужчин. Повелитель, а еще…

– Лучше возьми весь Стамбул на содержание. Только казны не хватит.

– Нет, в Стамбуле много богатых, их надо заставить тоже давать деньги на помощь бедным.

Сулейман вздохнул:

– И зачем я согласился на этот разговор? Я не буду вводить новый налог на содержание бедных.

Роксолана повеселела:

– И не надо! Можно, я все сделаю сама?

– Как?!

– Разве сможет супруга кадия отказать в пожертвовании, если ее попросит султанша? А кадины Аяза-паши? А женщины из гарема Ахмеда-паши? – Глаза блеснули лукавством. – Особенно если сам Повелитель вскользь скажет, что поощряет такие пожертвования?

Теперь смеялся уже султан:

– Хитрая лисица… Что ты там еще хотела построить?

– Имарет – богадельню. Как в Иерусалиме, чтобы те, кому некуда деться, могли прийти и спокойно дожить остаток жизни.

– Про Иерусалим молчи, обвинят в том, что по-прежнему гяурка. А имарет строй.

До гарема ли им было?


Почти каждый день султанша ездила на строительство, которое вел Мимар Синан – архитектор, ставший основателем знаменитого османского стиля с тонкими иглами минаретов у мечетей и округлыми куполами многочисленных гражданских зданий.

Счастливо соединились воля султана, активность Хасеки, деньги, отданные ею самой и собранные в качестве пожертвований, и строительный гений Синана. За три года вырос комплекс Хасеки Хуррем Султан, включающий мечеть, медресе, начальную школу Корана и ту самую столовую. Потом жизнь закрутила другими делами и бедами, и больницу, фонтан и хаммамы для мужчин и для женщин построили позже.

Комплексы, подобные этому, столовые, больницы, мечети и общественные бани Роксолана строила по всей империи. Знали, что это дар от Хасеки, пользовались, но все равно считали ведьмой.

Правда, это не мешало сотням человек ежедневно приходить не за куском хлеба, а за полным обедом из нескольких блюд, если собственное положение не позволяло есть дома.

И все-таки гарем висел на ногах камнем. Не потому, что ревновала, уже давно ревновать не к кому, не потому, что завидовала юности некоторых красавиц, хотя бывало и такое, просто хотелось видеться каждый день. Обоим хотелось, пусть не держать друг друга в объятьях, просто посидеть молча, даже поработать рядом, чувствуя присутствие любимого человека.

Это было не просто странно, для Стамбула, для империи слишком странно – мужчина желал видеть женщину не ради того, чтобы любоваться ее красотой, а чтобы сидеть, уткнувшись в бумаги, пока она рядышком также изучает свои.

Бывало, султан приносил свои бумаги в гарем, они устраивались в спальне и прекрасно трудились долгими часами, проверяя счета, деятельность каждый своих чиновников. И вот это простое молчаливое общение было дорого не меньше, чем последующие объятья. Они были вместе не только на ложе, но и во всей жизни. Разве могла какая-то другая сравниться с Хуррем? Для Сулеймана существовала только она.


Однако его место для работы с бесконечными бумагами находилось в Топкапы, ее место жизни – в Старом дворце, в котором почти никого не осталось, лишь сама Роксолана, ее прислуга, та прислуга, что жила со времен валиде, и несколько постаревших одалисок…

Но места в Топкапы для султанши не было, гарем и Диван не совместимы, Сулейману даже в голову не приходило объединить эти два понятия. Роксолане приходило, но она не знала, как хотя бы подступить к решению этой проблемы.

Есть такая поговорка: без несчастья и счастью не бывать. Помог случай.


Повелитель приходил в гарем не каждый вечер. Старый дворец не самое уютное место, его давно пора ремонтировать, но куда деть на это время обитательниц?

Кроме того, Сулейман часто засиживался допоздна и пробираться среди ночи в свою спальню в гареме было как-то не по себе. Видеть Хуррем и слышать ее серебряный голосок и разумные речи хотелось чаще, но делать это не удавалось.

В тот вечер его в гареме не было.

Снился кошмар – горела степь, едкий дым заволакивал все вокруг и только с одной стороны оставался проход. Роксолана бросилась туда, но услышала почему-то голос кизляра-аги:

– Туда нельзя.

Отшвырнула евнуха в сторону, не желая сгорать и задыхаться в дыму, рванулась вперед и увидела большое, залитое солнцем поле со стоящим вдалеке Сулейманом. Потянулась к нему, а позади кто-то кричал:

– Пожар!

От этого крика проснулась.

Действительно пахло дымом и раздавались беспокойные крики. Стамбул горел.

Это происходило не так уж редко, города того времени горели по всей Европе. Чья-то небрежность, чей-то злой умысел превращали их в груды головешек.

На сей раз горело совсем близко от Старого Дворца.

– Ой-ой, так и сгореть недолго…


Женщин отвели подальше от того места, где огнем прихватило кровлю дворца, все бостанджии, все евнухи и еще множество присланных султаном янычар боролись с огнем. В Стамбуле вообще тушение пожара – обязанность янычар, которые тушили обычно редко, предпочитая просто не давать огню распространяться. Но тут тушили так, словно горел их собственный дом, оставляя на произвол судьбы другие дома города.