Я не обернулась. Я бежала всю дорогу до стойки «Свисс эйр» и только с третьей попытки назвала свое имя, чтобы забрать билеты.


В Цюрих я прибыла незадолго до полуночи. Учитывая поздний час, миссис Трейнор, как и обещала, забронировала мне номер в гостинице аэропорта и пообещала прислать машину в девять утра. Я думала, что не засну, но заснула странным, тяжелым и беспокойным сном и проснулась в семь утра, не представляя, где нахожусь.

Я сонно смотрела на незнакомую комнату, тяжелые бордовые занавески, надежно отсекающие солнечный свет, большой телевизор с плоским экраном, чемоданчик, который я даже не потрудилась разобрать. Я взглянула на часы — было чуть больше семи по швейцарскому времени. Когда я поняла, где нахожусь, у меня внезапно скрутило живот от страха.

Я выбралась из кровати как раз вовремя, чтобы меня стошнило в маленькой ванной. Я осела на плиточный пол, волосы прилипли ко лбу, щека прижалась к холодному фаянсу. В голове звучал голос матери, ее возражения, и темный страх закрался мне в сердце. Я не готова. Я не хочу еще раз проиграть. Я не хочу смотреть, как Уилл умирает. Вслух застонав, я приподнялась, и меня снова стошнило.

Я не могла есть. С трудом проглотила чашку черного кофе, приняла душ и оделась. На часах было восемь. Я смотрела на бледно-зеленое платье, которое бросила в чемодан вчера вечером, и гадала, будет ли оно уместно. Все придут в черном? Не следует ли мне надеть нечто более яркое и живое, вроде того красного платья, которое нравилось Уиллу? Зачем миссис Трейнор вызвала меня? Я проверила мобильный телефон. Быть может, позвонить Катрине? Дома сейчас семь утра. Но она, наверное, одевает Томаса, а разговора с мамой я не вынесу. Я подкрасилась и села у окна. Минуты медленно текли мимо.

В жизни не чувствовала себя такой одинокой.

Когда находиться в маленькой комнате стало невыносимо, я побросала последние вещи в сумку и вышла. Куплю газету и подожду в холле. Все лучше, чем сидеть в тишине в своем номере или в душной темноте смотреть новости по спутниковому каналу. Проходя мимо стойки администратора, я заметила компьютер, благоразумно расположенный в углу. На нем висела табличка: «Для наших гостей. Спросите администратора».

— Можно воспользоваться? — спросила я администратора.

Она кивнула, и я купила жетон на один час. Внезапно мне стало ясно, с кем я хочу поговорить. Я нутром чуяла, что он в Сети, несмотря на ранний час. Я зашла в чат и напечатала сообщение:


Ричи! Ты здесь?


Доброе утро. Пчелка. Ты сегодня спозаранку.


Помедлив всего мгновение, я напечатала:


Меня ждет самый странный день в моей жизни.

Я в Швейцарии.


Он знал, что это значит. Все на форуме знали, что это значит. О клинике велись многочисленные жаркие споры. Я напечатала:


Мне страшно.


Тогда почему ты здесь?


Потому что не могла иначе. Он меня попросил. Я в отеле, скоро поеду к нему.


Я помедлила и добавила:


Не представляю, как закончится этот день.


Бедная Пчелка!


Что мне сказать ему? Как заставить его передумать?


Ричи ответил не сразу. Слова появлялись на экране медленнее, чем обычно, как будто он подбирал их с особой осторожностью.


Если он в Швейцарии, Пчелка, вряд ли он передумает.


В горле встал огромный комок, и я сглотнула. Ричи продолжал печатать:


Это не мой выбор. И не выбор большинства обитателей форума. Мне нравится моя жизнь, хотя я выбрал бы другую. Но я прекрасно понимаю, почему с твоего друга довольно. ФЗ не понять, насколько утомительно вести подобную жизнь. Если он решился, если он правда видит будущее только в мрачном свете, наверное, лучшее, что можно сделать, — просто быть рядом. Ты не обязана одобрять его выбор.

Но ты должна быть рядом.


Я осознала, что затаила дыхание.


Желаю удачи, Пчелка. И навести меня, когда все закончится. Возможно, тебя ждут проблемы. В любом случае я буду рад такому другу, как ты.


Мои пальцы замерли на клавиатуре. Я напечатала:


Навещу.


А затем администратор сообщила, что за мной приехала машина.


Не знаю, что я ожидала увидеть. Возможно, белое здание рядом с озером или заснеженными горными вершинами. Возможно, мраморный больничный фасад с золоченой табличкой на стене. Чего я не ожидала, так это промышленной зоны и совершенно обычного дома в окружении фабрик и, как ни странно, футбольного стадиона. Я прошла по деревянному настилу мимо пруда с золотыми рыбками и оказалась внутри.

Женщина, открывшая дверь, сразу поняла, кого я ищу:

— Он здесь. Проводить вас?

Я застыла. Посмотрела на закрытую дверь, странно похожую на дверь флигеля Уилла, у которой я стояла много месяцев назад, и перевела дыхание. И кивнула.

Я увидела кровать, прежде чем увидела его. Красное дерево главенствовало в комнате, старомодное одеяло и подушки в цветочек казались странно неуместными. На одной стороне кровати сидел мистер Трейнор, на другой — миссис Трейнор.

Она была бледной как привидение и встала при виде меня:

— Луиза.

Джорджина сидела в деревянном кресле в углу, согнувшись пополам и стиснув руки, словно в молитве. Она подняла взгляд, когда я вошла. Ее глаза покраснели от горя, под ними залегли тени, и мое сердце сжалось от сочувствия к ней.

Как бы я поступила, если бы Катрина настаивала на своем праве сделать то же самое?

Комната была просторной и воздушной, как в загородном доме высшего класса. На плиточном полу лежали дорогие ковры, в дальнем конце стоял диван, с которого был виден маленький сад. Я не знала, что сказать. Это было настолько нелепое, обыденное зрелище — они сидели втроем на кровати, словно решали, какие достопримечательности посмотреть сегодня.

Я повернулась к кровати.

— Ну что, — спросила я, не снимая сумки с плеча. — Полагаю, обслуживание номеров здесь паршивое?

Наши с Уиллом взгляды встретились, и, несмотря ни на что, несмотря на все мои страхи, на то, что меня дважды стошнило, на то, что я словно год не спала, внезапно я испытала радость. Нет, не радость, облегчение. Как будто я вырезала болезненную, ноющую часть себя и выбросила.

И тогда он улыбнулся. Его улыбка была чарующей — медленной, полной узнавания.

Поразительно, но я улыбнулась в ответ.

— Красивая комната, — сообщила я и немедленно осознала идиотизм своего замечания.

Джорджина Трейнор закрыла глаза, и я покраснела.

— Я хочу поговорить с Лу. — Уилл повернулся к матери. — Вы не против?

Миссис Трейнор попыталась улыбнуться. В ее взгляде читалось столько чувств — облегчение, благодарность, легкое возмущение, оттого что ее выгоняют на несколько минут, возможно, даже слабая надежда, что мое появление что-нибудь означает и судьба ее сына еще может свернуть с проторенной колеи.

— Конечно.

Миссис Трейнор прошла мимо меня в коридор и, когда я шагнула в сторону, чтобы пропустить ее, протянула руку и легонько коснулась моего плеча. Наши взгляды встретились, и ее взгляд смягчился, так что на мгновение она стала выглядеть совсем другим человеком, а затем она отвернулась.

— Идем, Джорджина, — сказала она, когда ее дочь даже не пошевелилась.

Джорджина медленно встала и молча вышла, всей спиной выражая протест.

И мы остались вдвоем.

Уилл полусидел в кровати, благодаря чему мог смотреть в окно слева от себя, где фонтанчик в маленьком саду весело пускал под настил струйку прозрачной воды. На стене висела репродукция георгинов в уродливой рамке. Помню, я подумала, что это не самое достойное зрелище для последних часов жизни.

— Итак…

— Ты не будешь…

— Я не буду уговаривать тебя передумать.

— Если ты здесь, значит принимаешь мой выбор. Впервые после несчастного случая я контролирую происходящее.

— Знаю.

Вот и все. Он это знал, и я знала. Мне больше нечего было делать.

До чего же сложно ничего не говорить. Когда каждый атом вашего тела молит об обратном. Я всю дорогу из аэропорта тренировалась молчать, и все равно это было невыносимо. Я кивнула. Когда я наконец заговорила, мой голос был тихим и сломленным. Я сказала единственное, что казалось безопасным:

— Я скучала по тебе.

Уилл заметно расслабился.

— Подойди ко мне. — Я помедлила, и он добавил: — Пожалуйста. Подойди. Сядь на кровать. Рядом со мной.

Я осознала, что на его лице написано неподдельное облегчение. Он так рад меня видеть, что не в силах выразить словами. И я сказала себе, что этого должно быть достаточно. Я сделаю то, о чем он меня просил. Этого должно быть достаточно.

Я легла на кровать и обняла его. Положила голову ему на грудь, впитывая ее движения всем телом. Я ощущала слабое прикосновение пальцев Уилла к спине, его теплое дыхание в своих волосах. Я закрыла глаза, вдыхая его запах, все тот же дорогой запах кедра, несмотря на безликую свежесть комнаты со слабым тревожным привкусом дезинфицирующего средства. Я пыталась ни о чем не думать, просто быть, пыталась раствориться в любимом человеке, навсегда запечатлеть в себе оставшиеся минуты. И молчала. А затем он заговорил. Мы были так близко, что его голос словно завибрировал во мне.

— Эй, Кларк, — позвал он. — Расскажи мне что-нибудь хорошее.

Я уставилась в окно на ярко-голубое швейцарское небо и рассказала ему историю двух людей. Двух людей, которые не должны были встретиться и которые не слишком нравились друг другу поначалу, но со временем обнаружили, что понимают друг друга лучше всех на свете. Я рассказала ему о приключениях, которые они пережили, о краях, в которых они побывали, о картинах, которые я даже не предполагала увидеть. Я соткала в воздухе лазурное небо и радужное море, вечера, наполненные смехом и глупыми шутками. Нарисовала мир, далекий от швейцарской промышленной зоны, мир, в котором он оставался тем, кем хотел быть. Нарисовала мир, который он сотворил для меня, полный чудес и возможностей. Я дала понять, что он исцелил мою душу, сам того не подозревая, и уже поэтому я буду вечно ему благодарна. Я говорила и знала, что это самые важные слова в моей жизни и нужно говорить искренне, не проповедовать, не пытаться переубедить, а уважать желания Уилла.