Минуту Элейн молчала, потом кивнула головой. Чего ждать, в самом деле? Она желала Александра, желала так сильно, что не понимала, как могла жить без него все это время.

IV

Тауэр

Граффид глянул из окна во двор. Внизу под ним было три этажа. При лунном свете булыжники, которыми был замощен двор, казались камешками в земле, а легшие на стены тени – глубокими проломами. Обычно в ночную пору звери, что содержались в королевском зверинце, начинали беспокоиться. В тишине Граффид хорошо слышал рычание леопарда. По ночам зловонные испарения, поднимавшиеся от рва, и промозглый, пахнувший илом ветерок с реки перемешивались с ветрами, дувшими издали, и тогда Граффид, глядя в окно, воображал, что он вдыхает холодный, свежий воздух родной Ир-Виддфы.

Граффид повернулся и посмотрел на своих друзей. Они сидели у камина, склонившись над шахматной доской, – два уэльсца, Ион и Эмрис; они, вместе со многими его друзьями, добровольно согласились разделить с ним тюремное заточение и изгнание с родины. При Граффиде был и его сын Оуэйн. Посещение Элейн растревожило душу Граффида. Расставшись с ней, он еще долго стоял, глядя все в то же окно, пытаясь высмотреть ее внизу, пока она будет покидать Тауэр. Собирался ли он в самом деле выиграть пари или хотел подзадорить ее вновь попытать счастья в этом сером, неприглядном мире? Он и сам не знал. Просто Граффид не мог видеть свою сестру такой. Кроме того, он догадался, что настоящей причиной ее нежелания ехать в Шотландию была ее боязнь вызвать у Александра отвращение к ней при виде рубцов на ее лице и голове. Но они были почти незаметны. Красавицы при дворе Генриха, которых Граффид встречал в королевских покоях, скрывали гораздо более серьезные телесные недостатки, по сравнению с которыми шрамы Элейн были просто пустяком. Наоборот, они придавали особую прелесть ее порывистому, необузданному характеру и одухотворенной красоте. Граффид не знал, любит ли ее Александр как прежде, это предстояло узнать ей самой. Но если она так уж сильно стремилась к нему, то должна была сама бороться за свою любовь!

Граффид вздохнул. По натуре он был бойцом, но теперь весь задор из него вышел. Слишком многое было против него – воля отца, удачи Даффида и, в довершение всего, союз Даффида с королем Англии Генрихом. Казалось, над ним тяготел злой рок.

Вздохнув, Граффид снова высунулся в окно, опершись локтями о широкий подоконник. Мысль о побеге ему еще ни разу не приходила в голову. Все знали, что из Тауэра без помощи друзей и больших денег сбежать невозможно, и даже в таком случае это было очень нелегко. Но теперь, когда он смотрел во двор, который был далеко внизу, у него в голове постепенно начал созревать план. Только бы суметь спуститься, а там в глухих потемках под стенами можно пересидеть до рассвета. А когда откроют тяжелые ворота, чтобы впустить в крепость повозки, которые каждое утро доставляли в Тауэр из Лондона съестные припасы, там все будет просто. Надо будет смешаться с толпой, найти разгруженную повозку, направляющуюся в город, залезть в нее и спрятаться там под пустыми мешками. Он сомневался в том, что стража в Тауэре надежно охраняет крепость. Да и кого им тут было опасаться? Не его ли, уже немолодого, толстого уэльсца, который мирно жил-поживал в Тауэре два с половиной года, не помышляя ни о каком побеге? Элейн была права. И почему он только не попытался сбежать два года тому назад?

Он наклонился, чтобы получше разглядеть двор. Главная трудность была в том, как спуститься на землю. Все двери были заперты, и на каждом пересечении внутренних переходов к главной лестнице стояла стража. Граффид заметил это, когда однажды был зван к королю, покои которого располагались ниже. Мысль о побеге через окно никогда не возникала у него. Эту мысль подсказала ему Элейн, спасибо ее смекалке. Он высунул голову подальше. Отсюда, от больших стрельчатых двойных арок, до земли расстояние было огромное. Был бы он юношей – ну что ему стоило бы скользнуть вниз по веревке еще не с такой высоты!

Все же пари придется держать. Он улыбнулся про себя, – зачем откладывать? Как раз день святого Давида, день вполне подходящий. Самое время отправиться домой, на свою родину.

– Ион, Эмрис, Оуэйн! На одно словечко! – обратился он к игравшим в шахматы.

Надо было связать вместе много простыней. Друзья все по очереди высунулись в окно, чтобы прикинуть, сколько их понадобится, чтобы получилась веревка. Расхождения были в одной-двух простынях, не больше. Заговорщики решили, что дождутся самого темного ночного часа, когда вскоре должна меняться стража. К этому времени стражи внизу должны будут устать и замерзнуть. Они будут сидеть у жаровен, закутавшись в плащи, и дремать. Тогда-то и настанет время действовать.

Ион опасливо покосился на ярко сияющую луну.

– Ничего, к тому времени она зайдет за стены крепости, окно будет совсем в тени, – ухмыльнулся он.

Все они были сильно возбуждены – так подействовала на них внезапная решимость Граффида. Мужчины навалили подушек на постель принца и закрыли их покрывалами. То же самое они соорудили на своих постелях. Стража редко проверяла своих подопечных. Завтраки им приносили поздно, потому что знали, что после ночных долгих застолий с возлияниями узники просыпались не рано. Этим надо было воспользоваться. Чем позже их хватятся – тем лучше для них.

– Я полезу первым. – Ион хлопнул принца по плечу, чтобы все прошло удачно. – Пора!

Друзья привлекли себе на помощь одного из самых надежных слуг. Он должен был после их побега убрать самодельную веревку, скрученную из простыней. А затем крепко выпить и заснуть пьяным сном. На столе ему был оставлен полный кувшин вина, и слуга пообещал все сделать так, как было велено.

Окно скрылось в тени. Ион залез на подоконник и глянул вниз. Он попробовал пристроиться получше и, встав на колени лицом к друзьям и спиной к оконному проему, откинулся назад и начал спускаться, крепко держась за скрученные простыни, завязанные вокруг каменного выступа. Ион исчез из виду. Перебирая руками веревку и упираясь ногами в стену, умирая от страха, он через две минуты, показавшиеся ему вечностью, оказался на земле. Он смотрел на них снизу и улыбался. Граффид, следивший за ним, увидел сверху его лицо – белое пятно на черном фоне. Затем Ион скрылся в темноте.

– Я следующий. – Сердце Граффида бешено стучало.

– Удачи, друг. Помоги Бог. – Эмрис похлопал его по плечу.

– Удачи, отец. – Оуэйн улыбнулся и пожал ему руку. Они обнялись.

– Увидимся внизу.

Безмолвно, затаив дыхание, они следили за тем, как Граффид влез с усилием в глубокую оконную нишу, ногами в окно. Оконный проем был узок для него, и Граффид почувствовал, что застрял. Покрываясь потом, он попытался пролезть в него. «Надо же было так разжиреть», – думал он. Граффид сделал еще одну попытку протиснуться в окно.

– Господи! Не могу, не прохожу! Протолкните меня! – прохрипел он.

Эмрис обхватил своего принца и сильно толкнул вперед, но Граффид никак не пролезал в окно. В отчаянии он попятился задом и вылез из ниши. Пот катился по его расстроенному лицу. Оуэйн схватил его за руку.

– Попробуем залезть на крышу! Оттуда тоже можно спуститься! Дверь не заперта, я там был и знаю. Можно обмотать веревку вокруг зубцов. – Он уже развязывал узел, который крепко затянулся под тяжестью тела Иона.

У Граффида пересохло во рту от страха и отчаяния. Он посмотрел, как Эмрис сматывает веревку, связанную из простыней, и подумал: «Интересно, какая мысль осенила Иона, когда он уже стоял внизу, на земле, и глядел в окно?»

– Пойдемте, – торопил Эмрис. – Мы быстро вас спустим!

– Погодите! Надо привязать еще одну простыню, а то нам не хватит веревки! – закричал Оуэйн.

Граффид с облегчением вздохнул.

– Хорошо, что ты вспомнил об этом, мой мальчик, – с наигранной веселостью проговорил он и хлопнул сына по спине.

На крыше было тихо, свинцовое покрытие было холодное как лед. Над Лондоном сверкали миллионы звезд, похожих нa блестящие снежинки. Трое мужчин залюбовались небом. Но Эмрис уже наматывал веревку вокруг огромного каменного зубца. Он работал быстро, его сильные пальцы вязали узел за узлом, пока не стало ясно, что веревка закреплена надежно. Эмрис глянул вниз. Ну и высота! Во внутреннем дворике было темно. Он напряженно вслушивался в тишину. Наконец, мужчина отпустил сложенную кольцами веревку, и она пропала в темноте. Тогда он условным знаком подозвал к себе Граффида.

Граффид слышал, как там, внизу, в королевском зверинце, рычит лев. Это был страшный рык, словно доносившийся из глубокой древности, и Граффид содрогнулся. Он залез на амбразуру между каменными зубцами, посмотрел вниз и, повернувшись спиной к пропасти, начал на коленях пятиться к краю, цепляясь руками за самодельную веревку. Он не видел, что делается позади него, и не знал, что его ждет, когда он спустится во двор, а ведь там он мог оказаться в ловушке. Оставалось только надеяться на удачу. Вихляясь на веревке, он продвинулся чуть ниже и, чувствуя, как его ноги болтаются в воздухе, постарался не думать о том, что может сорваться. Камни, падая с карниза, больно били его по спине. Граффид продолжал спускаться, раскачиваясь из стороны в сторону. И тут у него кончились силы. Он уже не владел своим телом. Потеряв равновесие, Граффид повис на одних локтях. Наконец, крепче вцепившись в веревку, он нашел нужное положение. Но в тот момент раздался звук разрывающейся ткани, и у него упало сердце. Однако простыни выдержали, и, поочередно цепляясь руками за веревку, он продолжил свой путь вниз. У него болели плечи – пострадали плечевые связки, кисти рук не выдерживали тяжести его тела, глаза заливал едкий пот. Вдруг веревка дрогнула, и у него опять заколотилось сердце. «Боже! Да я от страха чуть не выпустил из рук веревку! – пронеслось у него в голове. В темноте над ним узел, соединявший две простыни, натянувшись до отказа, стал расходиться. – Недалеко, теперь уж недалеко…»