Новые реформы Петр хотел провести в направлении развития частной предпринимательской инициативы во всех сферах деловой жизни, как мы сейчас сказали, стимулируя товарно-рыночные отношения. Очевидно, если бы развитие русского государства пошло по этому руслу, то выявление талантливых, энергичных и предприимчивых людей происходило бы в результате соревновательности, путем естественного отбора, а не из-за личных пристрастий «сильных мира сего», через «департамент фаворитов», который вне авторитарной системы не мог бы существовать.

Екатерина II, которую в рамках этой системы с полным правом можно назвать продолжательницей дела Петра Великого, достигла весьма значительных результатов во внешней политике, укрепив авторитет и безопасность Российского государства, и в деле просвещения и «вестернизации» своих подданных. Сама Екатерина была весьма высокообразованным (по европейским меркам) человеком. Она уже пятнадцати лет читала Платона, Цицерона, других классиков. Позднее изучала новейшую французскую литературу, преимущественно энциклопедистов, хорошо знала и комментировала произведения Вольтера, Дидро, Деаламбера, особо почитала Монтескье, вела оживленную переписку с Вольтером, была хорошо знакома с английской и испанской литературой.

Словом, она была незаурядным государственным деятелем, хотя и не обладала талантами Петра. Конечно, как женщина Екатерина была далека от военной науки, но она создала благоприятные условия для деятельности Румянцева и Суворова. Не очень-то хорошо разбираясь во внутренних русских делах да и в деталях европейского политического театра дипломатии, она приблизила к себе такого незаурядного администратора, как Потемкин, выдвинула политиков международного масштаба — Алексея Орлова, графа Панина и Безбородко. Екатерина написала двенадцать томов произведений разных жанров, хотя и не имела писательского дара и тем более поэтического, но привлекла на государственную службу — министром — знаменитого Державина. Она плохо разбиралась в изобразительном искусстве, но при ней возникла внушительная основа коллекции сегодняшнего Эрмитажа: ее агенты-искусствоведы разъезжали по обедневшим дворам европейских правителей и владетельных особ, покупая шедевры и целые коллекции для северной Семирамиды, как называли Екатерину французские просветители. Императрица, мягко выражаясь, не очень-то чувствовала музыкальную гармонию, но при ней в Петербурге получила постоянную «прописку» оперная труппа итальянцев, а опера «Севильский цирюльник» Паизиелло впервые в 1782 году исполнялась в концертном зале Эрмитажа. После своей первой поездки по России в шестьдесят шестом году Екатерина, когда ей довелось увидеть и услышать пение приветственных кантов, народные мелодии и пляски, обратила внимание на воспитание отечественной музыкальной смены. И это выразилось в конкретной поддержке музыкантов-россиян через дирекцию императорских театров.

Однако, и об этом множество раз уже писали, вклад Екатерины в русскую историю весьма противоречив, ибо ее время отмечено и сильнейшим ужесточением крепостного рабства, обнищанием народных масс, преследованием свободомыслия. (В известной степени это уживается с тем, что Екатерину считают «просветительницей»: как ни велико было значение просветительной литературы и для России, и для Запада, в ней и в характерных чертах ее главных представителей были предрассудки, похожие на те, с какими она боролась. В сознании своего превосходства над «грубой и невежественной толпой», при полном отрицании веками сложившихся обычаев и правил Вольтер и его единомышленники на первый план выдвигали отдельную личность, сильную своим интеллектом, и давали полный простор ее эгоистическим наклонностям. «Народ — это быки, которым нужно ярмо, погонщик и корм» — так говорится в одном из писем Вольтера). Это время чудовищного, разорительного для страны мотовства правящей верхушки, тон которому задавала императрица, тратившая фантастические суммы на своих любовников. Время падения нравов, обесценивания моральных ценностей. Время вздорных политических зигзагов, похоронивших многие перспективные начинания и обусловленных влиянием на Екатерину сменявших друг друга фаворитов. Обо всем этом немало говорится в книге Марии Евгеньевой.

* * *

В своих «Записках» Екатерина признавалась: «Я хотела быть русской, чтобы русские меня любили». Со дня прибытия в Россию она тщательно учила русский язык, изучала обряды русской церкви и… нравы русского двора. Оказалась прилежной и способной ученицей…

В исторической и художественной литературе часто встречается осуждение императрицы за ее «чрезмерную любвеобильность». Было ли распутство чертой характера Екатерины? Воздержимся от однозначного ответа.

Вспомним историю ее замужества. Юная принцесса была готова полюбить мужа. Но, как пишет В. О. Ключевский, «серо и черство началась ее семейная жизнь с 17-летним вечным недоростком». Петр III не вовсе игнорировал молодую супругу. Он, например, любил обучать ее, но не любовной науке, а военной, учил ружейным приемам, ставил «на караул». А если речь и заходила о любви, то это были рассказы о его амурах с ее же фрейлинами и горничными. Позднее муж не скрывал от Екатерины своей ненависти к ней и мечты жениться на своей фаворитке Воронцовой.

Современники императрицы — мемуаристы и историки — оставили нам портрет Екатерины, из которого видно (как из автопортрета в «Записках»): была она человеком честолюбивым, деловым, энергичным, необычайно работоспособным, самокритичным, знающим свои слабые и сильные стороны. Сама она пишет о себе, что у нее ум и характер несравненно более мужские, нежели женские, хотя при ней и оставались все приятные качества женщины, достойной любви…

Это была страстная натура, хотя две главные ее страсти — читать и писать — остались неизменны с юных лет до конца жизни. Никакого внешнего распутства, вульгарности. «Своим обхождением, — пишет В. О. Ключевский в своем «Курсе русской истории», — она облагообразила жизнь русского двора, в прежние царствования походившего не то на цыганский табор, не то на увеселительное место. Заведен был порядок времяпровождения: не требовались строгие нравы, но обязательны были приличные манеры и пристойное поведение». Впрочем, «пристойное поведение» понималось широко. По признанию самой императрицы, была она «свободна от предрассудков и от природы ума философского». «Екатерина была очень доверчива и пристрастна к своим избранникам, преувеличивала их способности и свои надежды на них, — пишет далее историк, — ошибаясь в первых и обманываясь в последних…» Еще одно замечание В. О. Ключевского: «Тщеславие доводило Екатерину, от природы умную женщину, до умопомрачения, делавшего ее игрушкой в руках ловких и даже глупых льстецов, умевших пользоваться ее слабостями».

Но не только бездарности возвышала. У Г. Гельмольта в пятом томе «Всемирной истории» читаем: «Ее фаворитами бывали иногда высокоодаренные люди, чьей инициативе Екатерина, может быть, обязана многими своими успехами, которые приписывались ей одной; они были одинаково способны как на поле битвы, так и в мирной работе. Фаворитизм рассматривался тогда почти как придворная должность и стоил русскому государству неисчислимое количество миллионов… Слабость и чувственность Екатерины находят, может быть, оправдание в том, что в ее время всюду господствовало то же самое. Тогда как, однако, другие государи совершенно поглощались своей чувственностью, Екатерина без отдыха работала и от раннего утра до поздней ночи занималась государственными делами».

И В. О. Ключевский отмечает этот «оправдательный» момент фаворитизма при Екатерине: временщики, «поощряемые милостивым вниманием и возбуждаемые взаимным соперничеством, выхваченные наверх чисто житейской случайностью с довольно глубокого низа, внесли в ход дела большое оживление, производили много шума и движения, сделали немало и полезного, при этом тратили страшно много средств. Они, конечно, произвели впечатление на современников: рассказы о екатерининских орлах долго не умолкали в русском обществе…»

Авторитарная власть российского абсолютизма имела в своем распоряжении фаворитизм как непременную (и необходимую) составляющую государственного устройства, как инструмент проведения в жизнь тех или иных концепций, замыслов или групповых влияний и интересов — не курьезный, не шутейный, но реально существующий и могущественный «департамент фаворитов».

Была ли Екатерина счастлива? В письме князю Потемкину в 1774 году, названном ею «Чистосердечная исповедь», Екатерина доверчиво и бесхитростно описывает всю свою нескладную и несчастливую личную жизнь до встречи с ним, которого она называет в письме «Господин Богатырь». Она пишет, что после девяти лет супружеской жизни, когда «обстоятельства остались те же каковы были до свадьбы», по инициативе императрицы Елизаветы, обеспокоенной отсутствием наследника, были предприняты меры, для династической истории естественные: молодым супругам, которых не поразила стрела амура, были подобраны любовники. Для Петра выбрали покладистую вдову Грот, впоследствии выданную с хорошим приданым за генерал-поручика артиллерии Миллера, а для юной великой княгини — Сергея Васильевича Салтыкова, в то время камергера Петра Федоровича. Человек, как можно предположить, влюбленный в Екатерину, гордый и благородный, позволил дать интриге сыграть заданную роль, став отцом (как предполагают) сына Екатерины Павла. В 1754 году Салтыков был послан в Стокгольм с известием о рождении наследника престола и с тех пор в Россию не возвращался, исполняя различные должности за границей. После Салтыкова пришел черед Станислава Августа Понятовского. «Сей был любезен и любим от 1755 до 1761 по тригодишной отлучке, то есть от 1758 и старательства князя Г-р. — Тр. [Григория Орлова], которого паки добрые люди заставили приметить, переменили образ мысли. Сей бы век остался, есть-либо сам не скучал, я сие узнала… и узнав уже яоверки иметь не могу, мысль которая жестоко меня мучила и заставила сделать из дешперации выбор коя какой, во время которого и даже до нынешнего месяца я более грустила нежели сказать могу, и никогда более как тогда когда другие люди бывают довольные и всякие приласканья во мне слезы возбуждала, так что я думаю что от рождения своего я столько не плакала как сии полтора года; с начала я думала, что привыкну, но что далее то хуже, ибо с другой стороны месяцы по три дуться стали и признаться надобно, что никогда довольнее не была как когда осердится и в покои оставит, а ласка его мне плакать принуждала. Потом приехал некто богатырь [Потемкин] по заслугам своим и по всегдашней ласки прелестен был так, что услыша о его приезде уже говорить стали что ему тут поселиться а того не знали что мы письмецом сюда призвали неприметно его, однако же с таким внутренним намерением чтоб не вовсе слепо по приезде его поступать но разбирать есть ли в нем склонность о которой… давно многие подозревали, то есть та, которую я желаю чтобы он имел.