— Да тут ущерба по меньшей мере на сто тысяч долларов!

Хотя что такое сто тысяч для такого человека, как Лукас? Тогда я рассказала ему о своей обиде и напомнила, как опасно крутить шашни с подчиненными — человек рискует получить обвинение в сексуальном домогательстве и стать жертвой шантажа. К тому же это унизило и меня.

— У нее по ноге полз паук, — начал сочинять Лукас. — Я просто хотел поймать его или смахнуть!

Это звучало так абсурдно и нелепо, что даже походило на правду.

— Да? А язык ей в рот ты зачем засовывал у всех на глазах? — напомнила я.

— С каких это пор тебя интересует, что думают другие? — возмутился он. — Я просто хотел узнать, что значит «пощипывает». Слово показалось мне необычным.

И тогда я неожиданно произнесла то, чего не позволяла себе с тех пор, когда была девчонкой, униженной и оскорбленной:

— Ты любишь свою вонючую яхту больше, чем меня! И трахаешься со своей обожаемой Верой, когда меня нет поблизости, и плевать тебе, знает об этом кто-нибудь или нет!

И в этот момент мне очень хотелось, чтобы он произнес слово, которого я сама прежде не произносила. А когда тебе чего-нибудь очень хочется, то все, как назло, происходит совсем иначе. «Любишь!» — вот что мне следовало сказать. «Скажи, что любишь меня!» И тогда он, застигнутый врасплох, возможно, и сам осознал бы это. А так он просто растерялся, тупо смотрел на меня и молчал. Трахался ли он с ней? Не знаю. Может, и нет. Только какая разница!

— Можешь считать ее уволенной! — заявила я и свое слово сдержала, прислав ей в каюту факс на официальном бланке.

На следующий день она подошла ко мне на палубе, где я загорала в шезлонге у бассейна, любуясь мелькающими вдали островами Эгейского моря, и стала умолять оставить ее на работе. Твердила что-то про стаж, страховку, визы и свою беременность, но я не слушала. Подумать только, она еще и беременна! Вот, стало быть, почему выглядит такой толстой! На следующем острове я высадила ее, чтобы она сама как угодно добиралась домой. Я даже организовала для нее билет на паром до Афин, где она могла сесть на самолет. И объяснила, что муж не может поехать с нею, ибо по условиям контракта обязан остаться на борту, на случай если возникнут какие-то рабочие вопросы по проекту стадиона.

— Да и что вам переживать, милочка? — прибавила я. — Если вы не удосужились взять его фамилию, значит, он вам достаточно безразличен.

Это был дешевый выпад, но вы бы знали, как я в тот момент ее ненавидела.

Когда она покидала яхту, я стояла у трапа и самолично проверяла ее сумки. Я была на сто процентов уверена, что поступаю правильно. В конце концов, ее только что уволили и она могла украсть какие-нибудь профессиональные секреты. В одной из сумок я наткнулась на расписное яйцо в этом ужасном вязаном мешочке.

— Фу-у! Пауки! — сказала я и сделала это напрасно. Чистой воды злоба иногда бьет бумерангом. Брезгливо вытянув руку, я разжала пальцы, и святой Христофор с младенцем в жутких фетровых цветочках полетел за борт. Сама я всю жизнь предохраняюсь от беременности, а посему недолюбливаю беременных женщин как класс.

— Вы и счастье мое забрали! — заверещала она.

Так я удалила ее со своих глаз в то утро. Выгнала еще до того, как Лукас выбрался из постели. Оттуда его, кстати, вытащил Тимми, который колотил в дверь спальни, умоляя как-то меня урезонить. Только потом я поняла, что вместе с расписным яйцом выбросила свое собственное счастье.

Когда Вера шла к трапу, я поняла, что она и впрямь беременна — походка у нее была вперевалочку. Женщины на таком сроке имеют неприглядный вид и должны оставаться дома — только знаменитости первого разряда могут позволить себе щеголять всеми прелестями брюхатости. Ей же просто не стоило подставлять моему мужу рот, чтобы он совал туда язык.

Весь день я избегала разговора с Лукасом, а ближе к вечеру вызвала к себе Тимми, чтобы поговорить с ним об одном пропавшем отчете и о том, имел ли он право его подписывать. Я попробовала втолковать ему, что он не обойдется без моей поддержки, если вообще не хочет оказаться на свалке жизни из-за череды недавно произошедших событий. Сбитый с толку и растерянный, он твердил о своей невиновности, и я объяснила ему, что невиновность тут ни при чем и далее влиятельные политики иной раз выбывают из игры, становясь жертвой обстоятельств. Он оказался весьма симпатичным парнем, только очень уж перепугался, а так даже ничего — вытаращенные голубые глазищи и эти рыжие волосы, колечками завивающиеся на концах. Я затащила его к себе в постель — хотела доказать себе, что не одна Вера может тешиться такими забавами. Очутиться в постели с начальницей. А? Каково? Он был так потрясен оказанной ему честью, что не осмелился отказаться. А может, я его просто сильно запугала. Тут мне трудно судить, ведь мужчины делают только то, что хотят. В отличие от женщин. Мне кажется, он этого хотел. И повел себя весьма благородно.

Лукас, разыскивая меня, пришел в мою каюту и застукал там нас обоих. На это я и рассчитывала. Он вытащил меня из постели, но я особенно не волновалась — ведь Трофейные Жены не могут разгуливать с синяками на теле. По моим расчетам, основной шквал ярости должен был прийтись на Тимми. И я не ошиблась. Лукас размазал нашего специалиста по окружающей среде по стенке. Когда тот снова укрепился на ногах, вид у него был растерянный и беспомощный. Тимми принадлежал к новому поколению молодых людей, которые искренне считают, что кулаки не способ решения проблемы. К тому же он был явно не прав, запрыгнув в постель к чужой жене. Потом Лукас смерил меня полным презрения и ненависти взглядом и вышел из каюты. Я, конечно, думала, что он переживет эту неприятность. Ведь столько раз сама смотрела сквозь пальцы на его непристойное поведение. И кто знает, блудил ли он еще на «Минни» во время той злополучной прогулки.

— Отныне будь поосторожнее, — сказала я Тимми, когда он одевался. — Лукас тебе этого не спустит — отплатит, так или иначе. Хорошенько проверяй тормоза, когда садишься в машину, и в метро не стой близко к краю платформы, не то толстушка Вера останется вдовой.

Перед тем как Тимми задал от меня стрекача, я напомнила, что он не может покинуть «Минни», пока вопрос с пропавшим отчетом не будет разрешен. Отчаяние на его лице меня позабавило. Я просто не понимаю, что такое на меня тогда нашло. Я сроду не была такой злой или мстительной. Наверное, это можно объяснить так — тот, кого обижают, тоже начинает причинять вред.

Разумеется, то же самое можно сказать о Лукасе. Теперь наступила его очередь удивить меня. Оказывается, все это задело его не на шутку и мне предстояло ответить за свои поступки. Мы были на палубе одни, и море красиво мерцало в лунном свете.

— Ты выкинула в море ее яйцо, — сказал он. — Ее драгоценный талисман, приносивший удачу. Ну разве не сука ты после этого?

— Ты крутил с ней шашни, — ответила я.

— Ничего подобного, — возразил он. — Мне просто понравилось, как она забавно выразилась. Она прекрасно выучила английский, если может употреблять такие слова. Да по сравнению с тобой она настоящее облегчение!

— Но я же не знала, что при приеме на работу она слабо владела английским, — как бы оправдываясь, заметила я. И чего только не сделаешь, чтобы подлизаться к мужчине!

Тогда он сказал, что я затащила в постель Вериного мужа из мести. Что я разыгрываю из себя Цирцею, превращающую мужчин в свиней, но на самом деле сама свинья, и он не сомневается, что я уже рассказала Вере о своих постельных подвигах.

На это я ответила, что никогда бы до такого не унизилась и не стала бы говорить ей об этом, но обязательно бы позаботилась, чтобы она узнала.

Тогда он заявил, что собирается восстановить Веру Меерович на работе, а я сказала: пусть только посмеет. Он пригрозил, что ни перед чем не остановится, и я сделала страшную глупость. Я прямо-таки видела булькающие пузырьки над тонущей в волнах Эгейского моря расшитой сумочкой, когда советовала ему быть благоразумнее, чтобы пропавший документ не обнародовался бы вдруг нежелательным образом. Я напомнила ему, что те, кому хватило ума припрятать документ, могут с таким же успехом снова вытащить его на поверхность. То есть дала понять, что знаю, где зарыты мертвые тела. А возможно, сама и спрятала их где-нибудь под мебельной обшивкой в кают-компании.

Он смотрел на меня так, словно только теперь понял, какова я на самом деле. Смотрел долго и пристально, и мне это не нравилось. Конечно, я дала промашку. Мне следовало быть более осторожной и не такой доверчивой при составлении брачного контракта. Следовало заставить его подарить мне яхту, а не переименовывать ее в мою честь. Обзавестись собственными бриллиантами, а не брать их каждый раз взаймы у его сестры. Ока-то вышла замуж удачно, за потомка рода Романовых, и в ее распоряжении оказались настоящие сокровища русского императорского двора, включая ювелирные шедевры Фаберже, Сазикова, Хлебникова и Овчинникова. Они были прекрасны, эти роскошные драгоценности, но принадлежали не мне. «Ладно, — грустно подумала я. — В конце концов всегда можно вернуться к живописи».

— Знаешь, кого ты, мне напомнила? — наконец произнес он. — Мою мать. Ты постепенно превращаешься в незлобную, язвительную, полную ненависти. Ты уничтожила бы меня, если бы могла.

Вот тогда-то я и вспомнила, что Лукас ненавидел свою мать. Когда мужчина в наше время ненавидит мать, источник жизни как таковой, тут уже никакие нормы не применимы. Он женится на тебе только потому, что ты не похожа на его мать. Однако постоянно провоцирует тебя, заставляет превращаться в его мать, а добившись своего, бросает тебя и начинает все заново с кем-нибудь другим. До брака с Лукасом я была прекрасным человеком, а вот теперь нет. Он был прав — я оказалась чудовищем.

Огонь — очистительная вещь, способная умилостивить богов. Той же ночью Лукас поджег «Минни». Гости с криками выскакивали из постелей и прыгали в спасательные шлюпки. Я поначалу ликовала. Я, оказывается, и представить себе не могла, как ненавижу их всех. А пожар среди моря представлялся мне красивым и величественным зрелищем. Эдакий погребальный костер, уносящий с собой надежды всех этих людей. Особенную радость он доставил береговой пожарной команде Коса. Из спасательных шлюпок мы смотрели, как тонет полыхающая «Минни». Сначала в воду погрузился нос, потом яхта издала тяжкий стон и пошла ко дну. Когда бурлящие воды сомкнулись над ней, я краем глаза увидела лицо Лукаса — он улыбался.