– Ты представляешь, что мы вчера узнали? – к Рылееву подошел возмущенный Николай Бестужев. – Знаешь, почему Одоевский так и не стал мне отвечать?
Кондратий покосился на замершего в нескольких шагах от них надзирателя и незаметно указал на него глазами Николаю. Но тот в ответ лишь пренебрежительно махнул рукой:
– Они уже давно за нами не следят! Что мы здесь, в кутузке, можем сделать – новый заговор устроить?
Говорил он, правда, на всякий случай достаточно тихо, чтобы присматривающие за выведенными на прогулку заключенными солдаты не расслышали его слов. Но те и в самом деле выполняли свои обязанности равнодушно и явно не ждали от бывших бунтовщиков никакого нарушения правил.
– Так что там с Одоевским? – вернулся Рылеев к первой фразе Бестужева. Он хорошо помнил, как Николай и его брат Михаил радовались, что оказались в соседних камерах. На одной из прогулок, когда они оказались во дворе одновременно с Кондратием, братья рассказали, что сначала просто стучали друг другу в стену, чтобы не чувствовать себя одинокими по ночам, а потом им пришла в голову идея переговариваться таким образом.
– Буква «Аз» – это один удар в стену, «Буки» – два и так далее, – с гордым видом объяснил Рылееву эту премудрость Михаил Бестужев. – Выбьешь одну букву – и делаешь паузу, выбьешь все слово целиком – пауза чуть больше. Мы уже наловчились быстро перестукиваться и все понимать!
– А еще мне один тюремщик проболтался, что с другой стороны от моей камеры сидит Одоевский, а после него – ты! – добавил Николай. – Так что в скором времени жди вестей. Я попробую научить перестукиваться Александра, и мы сможем разговаривать все вчетвером.
О поэте Александре Одоевском Кондратий слышал, что его не пускали гулять из-за его слишком буйного нрава. Перспектива поговорить с ним и с Бестужевыми была так заманчива, что всю следующую неделю он с нетерпением ждал, когда же в одну из стен его камеры раздастся стук. Он не знал, с какой именно стороны сидит Александр, и время от времени прислушивался то к одной, то к другой боковой стене, но за ними было тихо, а стучать первым Рылеев не решался – вдруг за стеной окажется не его собрат по перу, а кабинет кого-нибудь из тюремного начальства?
На одной из следующих прогулок он снова встретил Николая Бестужева, и тот пожаловался, что Одоевский не понимает его стука и начинает так громко колотить в стену в ответ, что его уже несколько раз отводили на сутки в карцер. Еще через пару недель Михаил Бестужев обрадовал Рылеева, шепнув ему, что Одоевский наконец понял, чего от него хотят, и скоро они наконец смогут переговариваться все вместе в любое время. Однако дни шли за днями, а стука в стену Кондратий так и не дождался. Он все-таки рискнул постучать в обе стены сам, но из соседних помещений не последовало вообще никакого ответа. В конце концов Рылеев решил, что Одоевского перевели в другую камеру, и распрощался с надеждой на беседы с товарищами при помощи стука. А ближе к весне ему уже и не слишком этого хотелось. Что он мог сказать своим товарищам по несчастью? Пожаловаться на то, что хочет, но не может писать стихи? Одоевский бы его просто не понял. Сам он мог сочинять и без бумаги, и вообще без возможности сосредоточиться – ему ничего не стоило за минуту экспромтом создать едкое саркастическое или, наоборот, торжественное и радостное четверостишие и тут же забыть о нем, обратив свое внимание к чему-нибудь другому. Да и Бестужевы, скорее всего, посчитали бы неприятности Кондратия несерьезными и не заслуживающими внимания…
Теперь же Рылееву и вовсе было неинтересно, почему создателям тюремной азбуки не удалось осуществить свой план и связаться с ним через Александра. Он лишь испугался, что с Одоевским что-то случилось, но своей следующей фразой Николай Бестужев его успокоил.
– Ты можешь себе представить? – пробубнил он с перекошенным от злости лицом. – Этот болван не знает азбуку по порядку!!!
Кондратий Федорович в ответ только вздохнул и развел руками. Еще недавно он бы и удивился услышанному, и рассердился на не удосужившегося выучить алфавит товарища, и посмеялся бы над таким нелепым препятствием, из-за которого Бестужевы так и не смогли пообщаться с ним. Но теперь это все было ему безразлично. Заговорщики, не являющиеся на место восстания, поэты, не знающие азбуки, – все это казалось ему теперь звеньями одной цепочки, последним кольцом которой и было их заключение в крепость. Точнее, предпоследним, за которым должно было последовать еще одно – окончательный приговор.
– Очень жаль, – сказал он Бестужеву, решив все-таки заступиться за человека, который, как и он сам, умел писать стихи. – Александра никогда не заботили никакие земные дела, он же весь был в своей поэзии…
– Недоросль он безграмотный, вот кто! – все так же резко буркнул в ответ Николай. По всей видимости, он ожидал, что Кондратий выскажется об Одоевском менее мягко, но доставить ему такое удовольствие Рылеев был не в состоянии. Никакой злости или досады на сорвавшего планы братьев Бестужевых Александра он не чувствовал.
Надзиратель стал поглядывать на беседующих узников более подозрительно, и Бестужев первым сделал другу знак разойтись в разные стороны: испытывать судьбу все же не стоило. Рылеев согласно кивнул и медленно зашагал по тюремному двору. Мысли его снова вернулись к жене с дочерью и к щедрым подаркам императорской четы, благодаря которым они теперь могли бы долго не знать никакой нужды. «Романов победил, – понял он внезапно. – Окончательно победил, и случилось это не зимой, когда он разогнал наше выступление, а сейчас, когда стал помогать нашим близким. Он победил, а мы проиграли».
Что-то быстро пролетело мимо его лица. Рылеев вздрогнул от неожиданности, но в следующий миг нервно рассмеялся – это был всего лишь большой бледно-желтый кленовый лист. Ветер пронес его по двору, заставил закрутиться в воздухе, а потом вдруг стих, и лист плавно опустился на мокрую от талой воды брусчатку двора. Некоторое время Кондратий равнодушно следил глазами за его полетом и лишь потом, когда лист упал на землю, почувствовал, как в нем растет крайнее изумление: откуда взялся этот только что оторвавшийся от ветки осенний лист в марте?! С какого дерева он залетел в закрытый со всех сторон высокими каменными стенами двор?! Кленов на Заячьем острове как будто не было…
Однако долго раздумывать над этим вопросом Кондратий Федорович тоже не стал. Мысли о появлении листа сменились другими: он был светло-желтого оттенка, как старая, начавшая темнеть от времени бумага, и, держа его в руках, Рылеев мог бы попробовать представить себе, что это тетрадный лист! Вдруг это поможет ему сосредоточиться на стихах?
Очень медленно и осторожно, стараясь не привлечь внимания надзирателей, поэт зашагал к лежащему на земле листу. Больше всего он боялся в тот момент двух вещей: что кто-нибудь из солдат увидит, как он берет лист, и не позволит унести его в камеру и что снова поднимется ветер и «заменитель бумаги» перелетит на другое место. Бегать за ним по всему двору Кондратий точно не смог бы – уж тогда солдаты наверняка заподозрили бы неладное и отняли бы у него лист от греха подальше!
Но ему повезло. Ветра больше не было, тюремщики смотрели в другую сторону, и он сумел дойти до листа, нагнуться за ним и спрятать его в рукав робы. Лист был гладким, холодным и чуть влажным, как будто и в самом деле недавно оторвался с ветки клена и еще не успел окончательно засохнуть. Выпрямившись, Кондратий так же спокойно двинулся дальше, делая вид, что рад этой редкой возможности подышать свежим воздухом, а на самом деле страстно мечтая скорее вернуться в камеру и проверить, сможет ли его неожиданная находка помочь ему в творчестве.
Наконец надзиратели объявили об окончании прогулки, и Рылеев одним из первых вошел в неосвещенный тюремный коридор. Оказавшись в камере, он едва дождался, когда в замке перестанет скрежетать ключ, и вытащил чуть помятый лист из рукава. «Вот это твоя бумага, – сказал он себе, разглаживая лист на одеяле и делая вид, что берет в руку перо. – Просто вырезанная в форме кленового листа, но ведь и на такой бумаге можно писать…»
И словно специально дожидавшиеся этой минуты стихотворные образы вновь замелькали в его воображении, спеша сложиться в строчки, а потом и в целые стихи. Рылеев провел рукой над листом, «записывая» первую пришедшую ему на ум строку, и на этот раз она получилась складной и красивой. К ней добавилась вторая строчка, которую он тоже мысленно написал на листе, но она показалась поэту не очень гармоничной, и он так же мысленно зачеркнул ее, придумав вместо нее другую, более подходящую к первой фразе. Дальше настала очередь третьей строки, а потом и четвертой…
Кондратий сочинял всю ночь. Уже придуманные строки больше не ускользали у него из памяти, как будто он записывал их на листе по-настоящему. Несколько раз он возвращался к началу стихотворения и исправлял те слова и рифмы, которые сперва казались ему удачными, а после перестали ему нравиться. Желтый кленовый лист лежал на койке и даже в тусклом свете, идущем из маленького зарешеченного окошка, казался ярким пятном на сером фоне. А Рылеев все «писал», все подыскивал рифмы и выдумывал сравнения, создавая все новые стихотворения и уже понимая, что они станут последними в его жизни. Но не только последними, а еще и самыми лучшими. Правда, никто, кроме него самого, об этом уже не узнает.
– Спасибо тебе за этот лист, Господи, – прошептал Кондратий Федорович под утро, мысленно ставя на своей «бумаге» подпись и дату. – Это лучший подарок из всех, которые я получил за всю мою жизнь! Больше мне ничего не надо, больше я ни о чем не прошу, никаких милостей я, после того что пытался сделать, не заслуживаю… Прошу только об одном – чтобы этот лист не очень быстро засох, чтобы я мог еще что-нибудь на нем написать!
Глава Х
Санкт-Петербург, Петропавловская крепость, 1826 г.
Гулкое эхо шагов разносится по коридору. Поворот направо, потом налево, потом несколько ведущих вверх ступенек, потом снова направо… Павла Ивановича Пестеля водили на допросы уже бесчисленное количество раз, но ему никак не удавалось запомнить направление. Хотя он никогда не жаловался на плохую память и в коридорах казематов Петропавловской крепости, по которым его тоже часто заставляли идти с завязанными глазами, начал ориентироваться довольно быстро. Но в Зимнем дворце чувство направления и память как будто изменяли полковнику, и уже после нескольких поворотов он не мог понять, где именно его ведут. То ли коридоры и переходы в императорском дворце были еще более сложными и запутанными, чем в крепости, то ли на допрос его каждый раз вели разными путями…
"Декабристки. Тысячи верст до любви" отзывы
Отзывы читателей о книге "Декабристки. Тысячи верст до любви". Читайте комментарии и мнения людей о произведении.
Понравилась книга? Поделитесь впечатлениями - оставьте Ваш отзыв и расскажите о книге "Декабристки. Тысячи верст до любви" друзьям в соцсетях.