Но мужу нечего было на это ответить.

Их поездку можно было считать удачной.

Оказавшись наедине в гостиничном номере, они стали ближе друг к другу, чем когда-либо; оказавшись вне стен дома, где все напоминало об умершей дочери, они взглянули друг на друга совершенно иными глазами, поняли вдруг, что их браку грозил крах, а ни Лиз, ни Джон этого не хотели.

— Мне кажется, что они очень друг друга любят. Мы должны с этим смириться, — спокойно сказал Джон.

— Как ты думаешь, они действительно когда-нибудь поженятся?

— Разве ты хотела бы видеть женой нашего сына какую-нибудь другую девушку, а, Лиз?

Они уже через многое прошли рука об руку.

Может быть, они и расстанутся, а может быть, их это только объединит. Время покажет. Они хорошие ребята, и мне бы хотелось, чтобы они были вместе.

— Тем не менее торопиться с женитьбой им не следует, — упрямо стояла на своем Лиз, — Мэрибет хочет подождать, пока не закончит учебу, и не стоит ей мешать.

Джон грустно улыбнулся.

— Ты знаешь, мне такой тип женщин известен, — съязвил он.

Однако ничего плохого в этом не было — время доказало это. С такими женщинами, как Лиз или Мэрибет, было не всегда легко, но они того стоили.

— Если Мэрибет и Томми чувствуют, что им это нужно, они готовы будут ждать. Если нет — ну что ж, у них уже будет за плечами опыт, которого не имеет большинство людей.

В некоторой степени я им завидую.

Джону показалось, что он может начать все сначала, заложить основу для новой жизни.

Мысль о том, чтобы заново завоевать Лиз, показалась ему очень привлекательной, ведь у них было впереди общее будущее.

— А я совсем ей не завидую, когда думаю о том, что ей придется пережить, — печально откликнулась Лиз.

— Ты имеешь в виду роды? — с удивлением спросил Джон — Лиз никогда не жаловалась на то, что ей было трудно рожать.

— Нет, я имею в виду отказ от ребенка. Это будет нелегко.

Джон кивнул, испытывая острую жалость не только к Мэрибет, но и к Томми — жалость из-за того, что этим молодым людям так рано придется испытать душевную боль. Однако он все равно немного завидовал этим стремительно повзрослевшим детям, перед которыми была вся жизнь — вместе или поодиночке.

В эту ночь, когда супруги Уиттейкер, лежа в спальне, обсуждали их будущее, Мэрибет и Томми долго разговаривали в гостиной.

Лиз была права относительно того, что заметил ее зоркий материнский взгляд — им казалось, что они теперь одно. Это ощущение было гораздо более сильным, чем раньше.

И впервые в сердце Мэрибет зародилась надежда, что у нее есть будущее.


…На следующее утро будильник поднял всех довольно рано, и, пока Мэрибет принимала душ и одевалась, Лиз приготовила завтрак.

На сегодняшний день был назначен экзамен для Мэрибет, который в случае успешной сдачи позволил бы ей сразу перейти на второй семестр выпускного класса.

И у Томми в этот день тоже были полугодовые зачеты. За столом только и разговоров было, что о предстоящих испытаниях. Томми довез свою подругу до школьных ворот и, пожелав ей удачи на прощание, поспешил в свой класс.

Школьные власти разрешили Мэрибет сдавать экзамен в отдельной комнате, в административном здании, подальше от любопытных глаз учеников.

Лиз встретила взволнованную Мэрибет, подбодрила и дала тестовые задания. Благодаря усилиям Лиз, которая расхваливала способности своей подопечной уже не первый день, остальные учителя предупредительно отнеслись к Мэрибет, сделав все для того, чтобы помочь ей.

Так Мэрибет стала старшеклассницей.


Остаток недели пролетел незаметно, а следующие выходные были последними перед Рождеством.

Покончив с рождественскими покупками, Лиз ехала домой. Однако, повинуясь внутреннему зову, она вдруг решила съездить на кладбище. Она уже несколько месяцев откладывала это посещение, зная, как ей будет больно, но сегодня она почувствовала, что должна это сделать.

Она въехала в ворота кладбища и припарковала машину. Завидев могилу издалека, она сделала к ней несколько шагов и вдруг остановилась как вкопанная, увидев маленькую, слегка накренившуюся елочку, украшенную развевающейся на ветру мишурой и крошечными игрушками.

Лиз медленно подошла к могиле, поправила елку и сбившуюся мишуру, внимательно разглядывая украшения, которые Энни своими руками бережно развешивала на елке всего год назад. Лиз помнила каждое слово, каждое движение, каждый момент той тихой муки, в которую превратился прошедший год.

Внезапно острая и сладкая боль охватила все ее существо, и она почувствовала, как внутри ее словно вскрылся нарыв, и все ее целый год копившееся страдание вышло наружу.

Долго стояла она у могилы, заливаясь слезами и глядя на елку, принесенную Мэрибет и Томми. Дотронувшись до хрупких веточек, словно до руки друга, Лиз прошептала имя своей дочурки… и один звук этого имени коснулся ее сердца, как нежные пальчики ребенка.

— Я тебя так люблю, девочка моя… и всегда буду любить… милая, милая Энни…

Она не смогла сказать ей «до свидания», зная, что свидание это никогда не состоится, и вернулась домой в печальном, но умиротворенном состоянии.

Дома никого не было, и Лиз вздохнула с облегчением. Она долго сидела в гостиной в полном одиночестве, глядя на рождественскую елку и на знакомые до боли игрушки. Встречать Рождество без Энни будет очень тяжело.

Впрочем, ей тяжело было встречать каждый день, тяжело возиться на кухне и убирать в доме, зная, что маленькая помощница не будет вертеться рядом, трудно ездить на озеро или в другие места без их маленькой девочки.

Мысль, с которой она просыпалась каждое утро, — мысль о том, что ее дочки больше нет, — была невыносима. Но Лиз знала, что нужно продолжать жить, как бы это ни было трудно.

Энни появилась, чтобы пробыть с ними так недолго, только они не знали об этом. Но что бы они делали, если бы знали, что она умрет в пять лет? Любили бы ее сильнее? Дарили бы ей больше подарков? Проводили бы с ней больше времени?

Все это они делали и так, но, сидя этим вечером в гостиной, Лиз признавалась себе, что отдала бы всю жизнь за еще один поцелуй, еще одно объятие, еще одну минуту, проведенную с дочкой.

Когда Мэрибет и Томми пришли домой, жизнерадостные, с замерзшими раскрасневшимися лицами, полные новостей о том, где они были и что делали, Лиз все еще сидела на том же месте.

Она улыбнулась им, и Томми сразу понял, что она плакала.

— Я хочу поблагодарить вас обоих, — сказала Лиз, запинаясь, — за то, что вы поставили елку на… спасибо…

Она не смогла закончить фразу, слезы душили ее, и быстро вышла. Мэрибет и Томми не знали, что ей сказать, и Мэрибет, раздеваясь и вешая куртки на крючки, тоже расплакалась. Иногда ей безумно хотелось как-то облегчить жизнь этой семьи, которой так не хватало маленькой жизнерадостной Энни.

Джон пришел домой немного позже, нагруженный покупками, когда Лиз уже возилась на кухне с обедом. Она тепло улыбнулась ему — их отношения в последнее время стали более нежными, и Томми с облегчением отмечал про себя, что они гораздо меньше ссорятся. Потихоньку, шаг за шагом, все они отходили от пережитой трагедии, хотя Рождество в этом году обещало быть для них тяжелым, слишком свежи были в памяти воспоминания о счастливом празднике год назад.


В рождественский вечер они все отправились слушать мессу.

Джона сморило от жары и запаха ладана, и он задремал посреди службы. Лиз тут же вспомнила, как Энни ходила вместе с ними и точно так же засыпала, сидя на церковной скамье, особенно в прошлом году, когда она уже заболевала и чувствовала себя не очень хорошо.

После возвращения домой Джон сразу отправился спать, а Лиз еще немного задержалась в гостиной, раскладывая рождественские подарки.

Для всей их семьи это Рождество сильно отличалось от предыдущих. Не было ни письма к Санта-Клаусу с просьбой о подарках, ни морковки для северного оленя, ни гаданий о содержимом ярких свертков, и Лиз знала, что назавтра никаких криков восхищения возле елки не будет.

Но оставалось смириться с потерей и жить дальше, ведь скорбь и слезы не могли им вернуть малышку Энни.

Выйдя из гостиной, Лиз увидела в холле Мэрибет, спускающуюся по лестнице с подарками в руках, и поспешила ей на помощь.

Мэрибет стала чрезвычайно неуклюжей и передвигалась очень медленно. В последние дни она чувствовала себя неважно, ребенок опустился совсем низко, и Лиз считала, что до родов осталось всего-ничего.

— Дай-ка мне, — сказала она, забирая у Мэрибет подарки и раскладывая их под елкой. — Я все сделаю сама, тебе нельзя наклоняться.

— Знаете, мне даже пошевелиться трудно, — пожаловалась Мэрибет, заставив Лиз улыбнуться. — Я не могу ни сесть, ни встать, ни нагнуться, и я совсем не вижу своих ног.

— Ничего, скоро все будет позади, — ободряющим тоном сказала Лиз, и Мэрибет молча кивнула и посмотрела на нее.

Уже несколько дней она выискивала возможность поговорить с Лиз наедине, без Томми или Джона.

— Можно с вами поговорить? — спросила Мэрибет.

— Сейчас? — удивилась Лиз. — Конечно, если тебе не спится.

Они уселись на диван около елки. Прямо перед глазами покачивались самодельные игрушки Энни. Лиз теперь могла смотреть на них без слез. Ей даже нравилось видеть их каждый день — как будто она видит свою дочку или что-то, чего она совсем недавно касалась, как будто Энни пришла к ним в гости.

— Я много думала об этом, — тщательно подбирая слова, сказала Мэрибет. — Я даже не знаю, что вы подумаете и что ответите, но я… я хочу отдать вам моего ребенка.

С этими словами она опустила глаза, с трепетом ожидая ответа. Ведь решалась судьба ее малыша.

— Что?! — уставилась на нее Лиз, не в состоянии сразу правильно воспринять эти слова. Немыслимость услышанного выходила за пределы ее воображения. — Что ты имеешь в виду?

В конце концов, детей нельзя дарить знакомым и друзьям, как рождественские подарки!