Ольга вышла из дома, перекрестилась и, как человек, принявший наконец решение, быстро зашагала в сторону вокзала.

А на этом на вокзале будто черти ночевали! Везде было грязно, накурено, холодно и матерно.

Не то чтобы княжна Лиговская была неженкой, но она не понимала, как можно гадить там, где живешь? Пусть даже короткое время. Это пренебрежение к чистоте возмущало её тем более, что проявлялось в людях не больных, не беспомощных, а именно здоровых. Уж с больными-то ей пришлось повозиться. Еще три года назад, шестнадцатилетней девушкой, на каникулах под руководством дяди Николя она работала сестрой милосердия. Сам опытный врач, дядя учил её азам медицины, справедливо полагая, что знания за плечами не носить.

Всего досталось молодой сестре: и крови, и стонов, и рваных ран, и торчащих обрубков вместо конечностей. Боже, в какой-то момент казалось: не выдержит, сорвется. Зачем ей все это?! Но в такие минуты слабости возникало перед ней лицо дяди, его жалеющая улыбка. Нет, не осуждающая, а именно жалостливая к ней, такой юной и слабой.

Ольга не хотела быть слабой. Нет, не завидовала она самостоятельным и грубоватым девицам-эмансипе. Но предполагала, что в жизни может наступить момент, когда она должна будет рассчитывать только на свои силы. Именно она, высокородная красавица-сирота.

Мать её умерла, когда Ольге от роду было всего два часа. Отец сгинул в самом начале войны с Германией. То ли был жив и пропадал в плену, то ли давно истлели его кости.

Дядюшка не дал сироте пропасть. Своей семьи он так и не завел, и всю нерастраченную нежность отдал племяннице. И при боннах и гувернантках он всегда был рядом. Другое дело — родной отец. Тот, оставшись без жены, времени не терял и не единожды заговаривал с маленькой дочкой о новой мамочке. Но то ли князь Лиговской не мог выбрать одну из многих, то ли война помешала, а только мачехи Ольга так и не дождалась.

Дядя Николя приходился Ольге родственником по матери Леоноре, урожденной Астаховой. Его сильная близорукость исключала возможность военной карьеры, и, чтобы хоть как-то приблизиться к армии, о которой он с детства мечтал, дядя стал военным медиком.

Его родители были врачами, но, как и Ольга, он рано осиротел. Фанатики медицины, исследователи и бессребреники, отец и мать уехали на ликвидацию эпидемии холеры в Поволжье. Маленьких детей — дочь Леонору и сына Николая перед отъездом они оставили у деда в Петербурге.

Князь славился своими чудачествами, но внуков истово любил. На Леонору почему-то смотрел со слезами на глазах, а внуку говорил странные вещи:

— Жаль, Николушка, дар наш тебе не достался. Но сердце у тебя доброе, хорошим врачом станешь. Близорукость твою я лечить не стану, не то в военные сбежишь, а это не твое. К сорока годам зрение у тебя само восстановится.

Скупые сведения о дедушке с бабушкой, принявших смерть во имя врачебного долга, должны были, по мнению дяди Николя, воспитать и в племяннице готовность к самопожертвованию. Сделать её настоящей гражданкой своей страны.

Но вот грянула революция, и Николай Астахов с ужасом увидел, как падают головы лучших, по его мнению, людей России. Революция оказалась слепой и безжалостной, точно смерть, и косила людей по признакам происхождения, невзирая на их достоинства и заслуги перед Отечеством.

Когда в Петербурге, по его наблюдениям, стало припекать, он решил уехать куда "попрохладней" — к Черному морю, к двоюродной сестре Люсиль, бывшей замужем за обрусевшим немцем Альфредом фон Раушенбергом. Раушенберги жили в большом доме недалеко от моря и давно звали их к себе погостить. Альфред и Николай симпатизировали друг другу. Раушенберг восхищался работоспособностью Астахова, его порядочностью, и чувством долга. Николаю импонировали радушие русского немца, его обязательность и преданность.

На лето фон Раушенберги уехали в Италию, там задержались, а в России как раз началась октябрьская революция. Альфред всегда был человеком предусмотрительным. Он и в этих условиях ухитрился перевести свой основной капитал в женевские банки, и теперь его деньги работали на швейцарскую экономику, а строящаяся больница уже ждала "лучшего русского хирурга" Николая Астахова. Родственники и за границей предпочитали держаться друг друга.

— Девочка! Девочка! — Ольга не обращала внимания на эти крики, пока глазастый, небольшого роста мальчишка лет тринадцати не дернул её за рукав.

— Какая же я девочка? — удивилась Ольга. — Для тебя я, скорее, тетя.

— Ой, тетя, — протянул тот, обнажая в улыбке крупные белые зубы. — Тогда я — дядя!

— Не фамильярничай со взрослыми, — строго сказала Ольга. — Говори, что тебе нужно?

— Тебя мой батька кличет. Вон, видишь, на той лавке, в клетчатом картузе.

— Но я его не знаю. О чем можно говорить с незнакомым человеком?

— Боже! — всплеснул руками мальчишка. — Подойди, посмотри, спроси. За погляд денег не берут, за спрос не бьют в нос. Человек помочь хочет. Ты тут сколько стоишь? Билета не достала — по тебе видно. Места себе не заняла. Так всю ночь столбом и простоишь?

Ольга посмотрела на него: мальчишка как мальчишка, но какие у него серьезные взрослые глаза! А манера поведения… Она тоже с детства не была мямлей, но так спокойно подойти к незнакомому человеку, заговорить с ним не смогла бы и сейчас. Она беспомощно оглянулась: вокруг чужие равнодушные лица, а тут — участие. Или им что-то от неё нужно?

— Ну, что ты так туго соображаешь? — тут он явно кого-то копировал. — У тебя должна быть моментальная реакция: сказали — сделала!

— Командир! — фыркнула Ольга, но, поколебавшись, пошла за ним. Пробираясь за неожиданным проводником через узлы и чемоданы, она пыталась выяснить: — А вы кто?

— Кто-кто, русские люди, — гордо ответил провожатый. — А профессия у нас — в цирке работаем. Папа говорит, русские должны помогать друг другу в беде.

— К сожалению, русские — не самый отзывчивый к себе народ, — продолжил высказывания мальчишки тот самый коренастый и широкоплечий мужчина в клетчатом картузе, приподнимаясь и приветствуя Ольгу. — Милости прошу к нашему шалашу. Василий Ильич Аренский — цирковой артист, силовой акробат. А этот пронырливый хлопец — мой сын и товарищ по работе — Арнольд.

— Ольга Лиговская — выпускница Смольного института. Пока без работы.

— Ну, это дело наживное. Если не секрет, куда путь держите?

— Хочу попробовать до Екатеринодара добраться. Кажется, задача будет не из легких… А почему так официально — Арнольд? Вы и дома его так зовете?

— Что вы, Арнольд — сценическое имя, а для своих он просто Алька. Это его матушка все к иностранщине тяготела. Видимо, потому поехала с труппой на гастроли в Англию, да так там и осталась… Вы садитесь, Оленька! Небось, ноги гудят? Я смотрел, часа два вы так простояли. Значит, в Екатеринодаре вас ждут?

— Просто я надеюсь, что тетка ещё там. И это — моя последняя надежда.

— Милая девушка, в вашем возрасте выражение "последняя надежда" не должно употребляться. Сколько вам лет — семнадцать, восемнадцать?

— Девятнадцать!

— Девятнадцать? — воскликнул Аренский. — В девятнадцать лет я был звездой аттракциона "Полет под куполом цирка"; Василий Аренский человек-легенда!

Он посмеялся.

— И фамилия у вас подходящая.

— Да уж куда более… Приблудился к цирковой труппе голодный малыш, ничего, кроме имени, не знал. Вот и придумала ему фамилию цирковая братия.

Он прервал себя.

— А мы, милая Оленька, едем в Ростов, там сейчас должна быть наша труппа. Когда, как доберемся, — одному богу известно. Для начала доедем до Каховки, а там, с оказией, — дальше.

— Почему именно до Каховки?

— Потому что ближайший поезд только до Каховки идет, если в нашу сторону. Можно было бы ехать в Винницу или Жмеринку, но это я шучу…

— У вас хоть билеты есть, — вздохнула Ольга, — а мне достать не удалось, сказали, в ближайшее время ничего не предвидится.

— Вот я и говорю: езжайте с нами.

— Без билета?!

— Голубушка, какие сейчас билеты? Вы видите, сколько желающих уехать? Куда-нибудь! Подойдет поезд, все кинутся на штурм. Проводники и носа не покажут, чтобы не задавили. И еще: по вагонам, говорят, контролеры ходят, но они охотно берут продуктами. У вас есть что-нибудь?

Ольга кивнула. Аренский смущенно вздохнул.

— Я ведь, собственно, пригласил вас не без корысти… Ради бога, вы не поняли, продукты у нас свои.

Он замялся.

— Девушка вы по виду крепкая, несмотря на некоторую хрупкость. Если бы вы помогли нам с Наташей…

Аренский кивнул в сторону и только тогда Ольга заметила среди узлов до глаз закутанную девушку. Словно боясь, что Ольга может отказаться, он торопливо заговорил:

— Наташа — наш канатоходец… Я предупреждал, чтобы она не работала без лонжи. Но публика ахала, восторгалась: как же, такая молоденькая, и смертельный номер. Но вечно нельзя испытывать судьбу. Наташа сорвалась, упала и больше не поднялась. Мы потому от труппы отстали, что артисты решили не брать её с собой. Мол, пустим шапку по кругу, наберем денег, чтобы заплатить сиделке, обеспечим хороший уход, — что ещё больной надо? В такой неразберихе не всякий здоровый выживет…

— Наташа бы их не бросила! — запальчиво вмешался в разговор Алька. Она всем помогала. Когда у этой противной Варетти муж заболел, Наташа свои последние деньги отдала. А когда решали, как с Наташей быть, и не вспомнила об этом: куда нам такая обуза, самим бы живым добраться!

Алька кого-то визгливо передразнил.

— Что сказали врачи, она поднимется?

— Она умирает, — Аренский судорожно вздохнул. — У Наташи — саркома. Это такие боли! Не знаю, как она терпит? Больница, где Наташа лежала, закрылась. Врач, дай бог ему здоровья, свои запасы лекарства нам отдал. Но и они уже кончаются. Дозу приходится все время увеличивать.