Назавтра я выполнила свое решение встать рано утром, но вместо того чтобы пойти гулять, отправилась в картинную галерею, которая занимала целое крыло в третьем этаже здания. Окна были расположены так, чтобы картины освещались наилучшим образом. Даже мне вскоре стало ясно, что они великолепны, а знатоки, наверное, готовы были бы платить по пять фунтов за посещение галереи, вздумай граф таким образом улучшить свое состояние. Больше всего меня привлекали пейзажи, однако я довольно долго простояла перед портретом первой Эммы Дэшвилл, основательницы рода. Старинный портрет сохранился в прекрасном состоянии, за ним явно тщательно ухаживали. Он висел так, чтобы на него не падали прямые солнечные лучи (очевидно, граф следовал новой теории о том, что они убивают картины), но в то же время сразу привлекал внимание всякого, вошедшего в галерею через любую из трех ее дверей.

Нежное лицо Эммы Дэшвилл было задумчиво, но в глазах светилось лукавство и явное самодовольство. Еще бы – столь счастливо избежать брака, зачастую кончавшегося эшафотом, и при этом сохранить милость короля и преклонение супруга могла в те годы, да и теперь, только выдающаяся женщина. Платье Эммы казалось довольно смелым для того времени, но прекрасная графиня явно не была в плену у этикета, напротив, стремилась сама устанавливать стиль придворной жизни, зная, что ей простится все.

В последующие годы я часто приходила к ее портрету, отдавая себе отчет в том, что хочу почерпнуть у нее долю душевных сил и оптимизма, но в это первое посещение я только завидовала этой красавице, получившей в жизни все, что ей хотелось.

У этого портрета меня и обнаружила миссис Добсон. Она зорко посмотрела на меня и произнесла:

– Завтрак на столе, мэм.

– Благодарю вас, миссис Добсон. После завтрака я хотела бы съездить в городок, который видела по дороге сюда, можно ли подать коляску?

– Разумеется, мэм, – голос ее немного смягчился, – вам не нужно спрашивать разрешения, вы здесь у себя дома.

– Я в Эммерли всего два дня, и мой дом остался в моей прошлой жизни…

– Надеюсь, новая жизнь вам понравится, и вы скоро забудете о прошлом. – Голос экономки опять звучал холодно, очевидно, она считала, что в моей жизни не было ничего, о чем стоило бы сожалеть.

Я не могла удержаться от возражения:

– Несмотря на некоторые трудности, моя прошлая жизнь являлась счастливой и беззаботной. У меня была чудесная семья, в которой царила любовь, и я не собираюсь отрекаться от своих корней теперь, будучи графиней. Мои родители происходят из дворянских семей, и не их вина в том, что у них нет состояния!

Казалось, она не ожидала столь бурной реакции, да и я тут же пожалела о своей несдержанности – вряд ли этот сухарь сможет понять меня. Однако миссис Добсон трудно было сбить с толку, и почти сразу она ответила:

– Я вовсе не хотела оскорбить вас, сударыня. Просто я считала, что у вас было больше грустных моментов, чем радостных. Прошу простить меня.

– Я тоже прошу прощения за свою вспыльчивость, но… – Я сделала паузу, не зная, насколько стоит быть откровенной, но решила раз и навсегда прояснить отношения с этой дамой. – Вы, вероятно, считаете меня выскочкой, прельстившей графа ради денег. Вы не ошибаетесь – причиной моего замужества были деньги, но я никогда не пыталась завоевать сердце графа, я даже не предполагала, что могу ему понравиться. Отказать ему я не могла, это был единственный шанс обеспечить благополучие своей семьи, которая отдала мне все, что могла. Пришла моя очередь выполнить свой долг и позаботиться о том, чтобы у матушки и тети была достойная старость. Конечно, я рада, что теперь могу есть досыта и жить в красивом доме, но ради себя самой я никогда не согласилась бы на предложение графа.

Очевидно, мои последние слова поразили ее больше всего, так как сначала она слушала меня с некоторым недоверием, однако с течением моей речи глаза ее удивленно раскрылись, что при ее выдержке выглядело нарушением приличий.

– Прошу простить меня, мадам. Я очень мало знаю о вас и, видимо, согрешила, сделав поспешный вывод. Но молодежь сейчас очень расчетлива, а нравственные принципы отходят на второй план.

– Я не сержусь на вас, миссис Добсон. Старшему поколению в любые времена свойственно считать молодое поколение худшим, и с этим ничего не поделаешь. К тому же вы болеете душой за семью графа и предпочли сразу счесть меня хищницей, охотницей за богатством, не дав себе труда разобраться в ситуации.

Я чувствовала стеснение от того, что вынуждена так говорить с пожилой женщиной, но понимала, что мое положение здесь решается в эти минуты. Как я сумею поставить себя в этом доме, так меня и примет экономка, а за ней и все остальные.

Миссис Добсон молча смотрела на меня, как бы взвешивая услышанное. Она явно не собиралась так скоро отказываться от своего убеждения, но в то же время мои слова задели ее. Я решила добить эту упрямую женщину, пока она не осадила меня своим холодным голосом.

– Ко всему сказанному хотелось бы добавить, что господин граф обладает достаточным умом и жизненным опытом, чтобы не попасться в сети молодой и неопытной в светских интригах девушки. Он выбрал меня вопреки моей воле, но здесь я поняла, что должна гордиться оказанной мне честью.

Миссис Добсон низко склонила голову:

– Вы преподали мне урок, мадам. Прошу вас к столу, завтрак уже готов.

Я чувствовала, что одержала победу. С этой женщиной было не так сложно подружиться, как мне казалось, просто надо выбрать правильный тон и запастись терпением. Она сама хотела, чтобы граф женился, но за столько лет привыкла быть в Эммерли полновластной хозяйкой и теперь боится и ревнует. Я решила, что на сегодня откровений достаточно, и молча последовала за ней в столовую, бросив перед этим взгляд на портрет Эммы. Мне казалось, она одобрила бы мою борьбу за достойное место в жизни.

Глава 8

После завтрака мы с Джейн поехали в соседний с поместьем городок. Там мы посетили парочку модных лавок (больше их тут и не было), а затем посидели в кондитерской.


Потянулись спокойные однообразные дни. Весна переходила в лето, и я много гуляла, читала в беседке, мужественно продираясь вместе с историками сквозь тернии веков, или сидела на скамье в гроте, воображая себя какой-нибудь нимфой или древней богиней.

Матушка часто присылала мне письма, в которых сообщала, что они с тетей готовятся к переезду в новый дом, и эти приятные хлопоты внесли много радости в их размеренную жизнь. Я посылала им безделушки и деньги из тех, что оставил мне граф.

Граф написал мне всего однажды, и я старалась меньше вспоминать о нем. Отношения мои с прислугой складывались ровно, я не пыталась нарушать привычный уклад этого дома, и повода для конфликтов с миссис Добсон у нас не было.

Иногда я спрашивала у нее что-нибудь по поводу ведения хозяйства, и видно было, что она рада проявить свои таланты, но скрывает удовольствие за маской вежливого равнодушия.

На исходе третьей недели я поняла, что невозможно долго отгораживаться от реальной жизни. Скоро я должна буду ответить графу, что я теперь думаю по поводу его возможного наследника. Сидя в прохладный день в библиотеке у камина, я смотрела на разноцветные искры и думала, думала…

Я чувствовала, что уже не сержусь на графа и сочувствую его столь мало счастливой жизни. Но его просьба…

Разговор с ним привел меня в смятение, я хотела помочь ему и сознавала, что не одна девица на моем месте была бы только рада вести веселую жизнь, да еще и с одобрения мужа, но все же не могла представить себя в объятиях любовника. Весь свет будет смеяться над моим мужем-рогоносцем, а любовник выставлять свою победу напоказ. Матушкины знакомые рассказывали историю подобного рода. От меня, как от молодой девушки, все тщательно скрывалось, однако по намекам и случайно услышанным фразам я составила себе некоторую картину произошедшего.

Тогда я не понимала, зачем замужней женщине нужен любовник, когда у нее очень приятный муж. Становиться посмешищем в глазах знакомых, быть поводом для пересудов в гостиных – ради какого-то хлыща? Игра, по моему мнению, не стоила свеч.

Но теперь мне казалось, что за эти недели я успела стать взрослой и на многое смотрела другими глазами. Возможно, та женщина не любила своего мужа, кто знает, по своей ли воле она вступила в брак, приятный для окружающих муж вполне мог быть ей противен, а любовь настигает человека в самый неожиданный момент, и предмет его любви не обязательно приятен для остальных.

Постепенно я стала склоняться к мысли, что надо предоставить выбор самой судьбе. Вполне возможно и даже вероятно, что когда-нибудь я встречу свою любовь и тогда уж буду решать, следовать мне велению сердца или требованиям нравственности. Я знала, что все девушки обязательно влюблялись, и чаще всего в неподходящих, с точки зрения их родителей, молодых людей, создавая всем проблемы и огорчения. Меня эта неприятность миновала пока только потому, что в нашем кругу просто не было подходящих молодых людей (впрочем, как и неподходящих). Однако теперь, если граф вывезет меня в свет, я столкнусь с теми повесами, о которых мне рассказывала тетя, и кто знает, не затронет ли кто-нибудь из них мое одинокое сердце.

Ну что ж, как у Лопе де Вега, «Пусть все течет само собой, а там увидим, что случится…». Во всяком случае, я не буду ссориться с графом и считать его негодяем. Он дал мне время и не будет торопить меня, а если я полюблю, разумеется, джентльмена, который не будет делать из нашей любви буффонады, то вполне смогу родить графу наследника.

Вот так я приняла точку зрения, совершенно противоположную моим прежним убеждениям, потратив на это преображение всего лишь три недели. Эта новая Эмма позабавила меня. Я стала смотреть на жизнь гораздо веселее, чем в день своей свадьбы, как бы стараясь оправдать мнение графа о моем чувстве юмора, и вскоре я уже с нетерпением ожидала, когда же мы отправимся в Бат. Словами о возможной влюбленности граф разбудил во мне опасные мечтания, и я часто ловила себя на мыслях о том, какого человека я могла бы полюбить, что тут же вызывало к жизни муки совести, ибо я продолжала уважать институт брака.