Забудь о любви. Вспомни о хороших манерах.

Виви Эббот Уокер.


P.S. Решила послать кое-какие свидетельства существования я-я. Попробуй только потерять альбом или продать в «Нью-Йорк таймс», и я тебя закажу.

Желаю получить его в целости, сохранности и безупречном состоянии.


P.P.S. Не думай, будто это означает, что я выдаю тебе все свои секреты. Всего тебе никогда не узнать».

Сидда сунула письмо в конверт, словно пытаясь удержать рвущиеся наружу вопросительные и восклицательные знаки и кавычки, и обратилась к пластиковому мешку. Оттуда на свет божий появился большой, переплетенный в коричневую кожу альбом с вырезками, битком набитый бумагами и всякой всячиной, время от времени вылетавшей наружу. Корешок растрескался, а кожа поцарапалась. Похоже, альбом разбирали по листочку, вкладывали новые страницы, переплетали вновь, и теперь переплет с трудом вмещал все добавления. Обрез был позолочен, а в нижнем правом углу красовалось выведенное золотом имя Виви Уокер.

Первым делом Сидда понюхала кожу. Потом прижала альбом к груди. И, сама не понимая почему, вдруг осознала, что необходимо немедленно зажечь свечу.

Поэтому она принесла церковные свечи, зажгла и поставила по обе стороны альбома. И несколько минут смотрела на крошечные огоньки, прежде чем поднять крышку. На первой странице коричневатой плотной бумаги было крупно начертано детским неустойчивым почерком: «Божественные секреты племени я-я».

Сидда улыбнулась такой напыщенности. Совершенно в духе я-я!

Еще раз погладив шершавую кожу, она вдруг смутно припомнила, что видела альбом в детстве. Тогда ей запретили к нему прикасаться. Кажется, мама держала его на верхней полке одного из гардеробов, рядом с зимними шляпами.

Осторожно, боясь порвать старую бумагу, Сидда развернула альбом, и первое, что бросилось в глаза, снимок матери — на пляже вместе с остальными я-я и двумя мальчиками-подростками. Мать сидела на плече темноволосого парнишки, чье лицо сияло счастьем. Мать восторженно улыбалась.

Интересно, сколько ей здесь? Пятнадцать? Шестнадцать? Ни единой морщинки, светлые волосы вьются, глаза кокетливо сверкают.

Сиддо вдруг поняла, что тоже улыбается.

Ей хотелось забраться в альбом, как голодному ребенку в холодильник, и схватить все, что попадется под руку. От неутоленного желания, смешанного с возбуждением соглядатая и любопытством драматурга, кружилась голова. Руки дрожали при виде лежащего на столе рога изобилия: ключ к разгадке, свидетельства жизни матери до появления детей.

«Просто смехотворно, — подумала Сидда. — Успокойся. Ведешь себя, как археолог, раскопавший подлинное сокровище среди артефактов. И помни о необходимости дышать».

Она отнесла альбом к большому мягкому, обитому мебельным ситцем креслу для чтения с широко расставленными подлокотниками, чтобы можно было сидеть, перекинув через них ноги, и устроилась поудобнее. Хьюэлин тут же улеглась рядом. Сидда прикрыла ноги пледом и принялась за альбом всерьез. Сначала она всего лишь перелистывала страницы. Просто так, беспорядочно, вслепую… что давалось с большим трудом.

И хотя Виви старалась придерживаться хронологии, все же время от времени на страницах попадались вырезки или вещицы, явно засунутые туда впопыхах. Так, например, Сидде попался снимок Виви и остальных я-я, уже беременных, в картинных позах на берегу ручья, а рядом оказалась газетная вырезка, гласившая:


Мисс Виви Эббот, дочь мистера и миссис Тейлор С. Эббот, приехала на каникулы из Старого Миссисипи. Недавно мисс Эббот удостоилась звания самой популярной девушки в студенческом кампусе. Она пробудет дома неделю, прежде чем вернуться в Оксфорд, штат Миссисипи.


Несколько минут Сидда уделила снимку. Виви, Каро, Тинси и Ниси в купальниках, обтянувших заметно увеличившиеся животы.

Лица, на которых Сидда искала ключи к разгадке мира с тех пор, как научилась ходить. Изучала, какие платья, фильмы, прически, рестораны и люди были «я-я-да» (иначе говоря, приемлемые), а какие — «я-я-нет» (убогие).

Часто бывало и такое, что эти слова просто слетали с губ по собственной воле. Как-то вечером они с Коннором были приглашены на исключительно бессмысленное представление, где приходилось смотреть сразу двадцать семь телевизоров, наблюдать, как подожженные кусочки сахара летят в груды кукол Барби, и тому подобные убогие трюки людей, претендующих на талантливое и творческое видение мира.

— Решительно «я-я-нет», — вырвалось у Сидды. Временами я-я словно высказывали через нее собственное мнение, несмотря на все барьеры, которые она пыталась поставить между собой и этим сборищем.

Она положила альбом на колени.

«Почему я так зациклилась на матери и я-я?

Потому что мне их не хватает.

Потому что они мне нужны.

Потому что я их люблю».

Сидда наткнулась на засушенные, крошащиеся букетики, когда-то украшавшие корсажи. Рядом с одним было написано: «Котильон с Джеком. На мне было желтое платье».

В сгиб той же страницы была засунута пожелтевшая, написанная от руки квитанция из ломбарда. Интересно, что закладывала мать? Невозможно представить ее в лавке ростовщика.

Она нашла билеты в кино, стоившие всего пятнадцать центов. Крышечки от бутылок кока-колы, старое долговое обязательство, гласившее: «Три массажа спины», — но никакого указания на то, чья спина участвовала в сделке. Одна страница открылась сама собой на голубых с белым благодарственных письмах за поддержку футбольной команды и победу в теннисном матче от торнтонской средней школы, датированных 1941, 1943 и 1944 годами. По какой-то причине сорок второй был пропущен. Интересно, что тогда случилось?

Куча бесчисленных моментальных снимков тридцатых, сороковых, пятидесятых и шестидесятых. Многие выцвели от времени. Сидда вдруг сообразила, что ни разу не наткнулась на фото отца, но удивилась и растрогалась, увидев маленькое стихотворение, которое написала в детстве. Листок был аккуратно сложен и спрятан в конверт, на котором было выведено: «Я-Я ОТ БОГЕМНОЙ ДЕВЧОНКИ».

Под руку попалась складная картонная рамка, в которую был вставлен снимок Виви, Тинси и Женевьевы, матери Тинси. Женевьева, как всегда, казалась ослепительной, в стиле Дженнифер Джонс.

Множество напечатанных и гравированных приглашений на танцы, обеды, балы и файф-о-клоки.

Особенно Сидде понравились приглашения на домашние вечеринки — вроде той карточки, что просто сообщала:


Мистер и миссис Ньютон Уитмен.

Принимают дома.

Вторник, двадцать девятого июня тысяча девятьсот сорок третьего года.

С восьми до одиннадцати.


На этом приглашении Виви собственноручно нацарапала: «Надевала абрикосовый гипюр».

Тут же лежал снимок ослепительно красивого молодого человека в мундире военного летчика времен Второй мировой. Кроме него, было еще много фотографий мужчин в мундирах, но именно эта привлекла внимание Сидды. Может, это брат Тинси?

Россыпь бальных карточек, исписанных именами джентльменов. О многих Сидда слышала. Некоторых, уроженцев Торнтона, даже знала. Из альбома вылетели пожелтевшие оттиски с мимеографа. Лекции курса с заманчивым названием «Как стать умной и обаятельной». Она нашла несколько изображений святых, красный ветеранский мак и вырезку из «Торнтон монитор». Той страницы, где объявления расположены по рубрикам. Благодарность святому Иуде за «дарованные милости».

При виде такого богатства воображение Сидды разыгралось вовсю. Наконец-то она смогла почувствовать жизнь, скрытую в старых сувенирах. На какой-то момент нахлынула горячая благодарность Виви, приславшей альбом. Сидда почти стыдилась этого изобилия. И сейчас ей хотелось плакать при мысли о том, каким опасностям подвергался альбом, путешествуя по всей стране в самолетах и грузовиках.

«Мама рассталась с «Божественными секретами», потому что я ее попросила».

Наверное, именно поэтому ей и хочется плакать. Не только потому, что альбом мог пропасть. «Просто мама, намеренно или нет, позволила себе стать чересчур для меня уязвимой».

Сидда вернулась к снимку беременных я-я, позирующих на берегу ручья, вгляделась в веселые лица. Женщины смеялись, и чем дольше Сидда рассматривала фотографию, тем яснее слышала голоса. Такие разные. Она изучала позы, купальники, руки, волосы, шляпы каждой женщины. И наконец закрыла глаза. Если Господь скрывает детали, может, и мы тоже следуем его примеру?

Она глубоко вдохнула, задержала на некоторое время дыхание. Глаза оставались закрытыми, но Сидда не спала.

5

Сидда вынула привезенную с собой тетрадь, намереваясь сделать заметки к постановке «Женщин», но вдруг начала писать о я-я. Рука быстро летала над страницами. Сидда не останавливалась даже чтобы исправить ошибки, проанализировать, зачем она это делает. Просто смотрела на женщин на берегу ручья, сидела за столом и писала о том, что накопилось на сердце.


«О, как смеялась мама и остальные я-я! Я слышала их от самой воды, где играла с братьями, сестрой Лулу и другими пти я-я. Мы ныряли в ручей, с шумом вырывались на поверхность и слышали их смех. Фырканье Каро звучало танцующей польку ухмылкой. Смешок Тинси отдавал привкусом байю, словно кто-то сбрызнул его соусом табаско. «Хии-хии-хии» Ниси казалось кудахтаньем. А громкий, рвущийся из разинутого рта рев откинувшей голову мамы заставлял окружающих оборачиваться всякий раз, когда она смеялась на людях.

Я-я много смеялись, когда бывали вместе. Закатывались и не могли остановиться. Хохотали до тех пор, пока по щекам не начинали ползти большие жирные слезы. Смеялись, пока одна не обвиняла остальных в том, что заставили ее уписаться. Понятия не имею, почему они так веселились. Знаю только, что их смех было приятно слышать и видеть, и мне жаль, что в моей жизни было мало поводов для радости. Я горжусь тем, что превзошла мать во многих вещах, но хихикать с подружками у нее всегда получалось лучше, чем у меня.