Аристократия! Ни у кого из ее поколения, думала Флер, нет такого достоинства, выдержки, самообладания, как у этих женщин.

«Нам не хватает свободного времени, — сказала она себе однажды, — чтобы оставаться спокойными и изящными. Мы жадно пытаемся урвать все, что можем, лишь бы оно не досталось другому».

При этом она подумала о Сильвии — Сильвии с ее кровавыми ногтями, алыми губами, наглым взглядом… О Сильвии, все утро слонявшейся по дому в дешевом затрепанном халате и старых стоптанных шлепанцах. Сильвия, неухоженная, растрепанная, иногда неумытая, но всегда ослепительно красивая, никого не оставляющая равнодушным к своей грубой, вульгарной, похотливой красоте.

Флер до сих пор содрогалась при воспоминании о тех днях, когда Сильвия впервые появилась у них в доме, и как она потешалась над его убранством, и перевернула все вверх дном, заполнив дом своим дерзким смехом, своими запачканными помадой окурками, своими буйными друзьями.

Невозможно было представить себе, чтобы человек мог позволить такой женщине занять место ее матери, и все же, несмотря на враждебность и горькую едкую ненависть, Флер могла понять своего отца и лишившее его рассудка увлечение.

Вся ее порядочность и достоинство восставали против мачехи, но в то же время она не могла не замечать ее привлекательных свойств — свойств, присущих животным, но тем не менее неотразимых.

Поначалу Флер была смущена, сбита с толку, она ушла в себя, замкнулась в своем антагонизме. Но, осознав всю глубину порочности Сильвии, она ужаснулась — не за себя, за отца.

Очень медленно она начала многое замечать и понимать.

Флер встретила человека, который увлекся ею. Она пригласила его домой. Внимание, проявленное к нему Сильвией, то расположение, с каким она принимала его, сначала ввели ее в заблуждение.

Но когда этот человек стал избегать Флер, застенчиво, а потом и откровенно уклоняясь под разными предлогами от встреч, она поняла, что случилось.

Флер навсегда запомнила, как ночью выбежала из дома и брела вслепую под проливным дождем вдоль побережья, не ощущая ни грозы, ни тьмы в приступе смертельной дурноты.

Она не ушла тогда насовсем только потому, что любила отца, несмотря на все его слабости. Артур Гартон был талантливым литератором, но в женщинах он не понимал ничего.

В сорок пять лет он ушел от дел и поселился в Сифорде, где построил дом и поле для игры в гольф. И жил там счастливо со своими книгами у камина или на площадке с клюшкой для гольфа.

После смерти матери Флер он так бы и жил здесь спокойно до самой старости, если бы не встретил Сильвию.

Сильвия как раз подыскивала безнадежного идеалиста, вроде Артура Гартона, такого, который дал бы ей крышу над головой и оплачивал ее счета. Все оказалось проще простого. Они поженились через месяц после первого знакомства, а Флер узнала об этом, когда церемония уже состоялась.

Слишком поздно было возражать и напоминать отцу о женщине, отдавшей ему двадцать лет жизни и любившей его до последнего часа. Об этом позаботилась Сильвия. Она чуяла опасность и ловко умела предотвратить ее.

Однако после четырех лет супружества она утратила осторожность, недооценив своего мужа и его глубокую порядочность настоящего джентльмена. Обнаружив подтверждение того, о чем он давно уже подозревал, Артур Гартон как-то поутру пошел купаться и заплыл слишком далеко.

Шел август месяц, и никто не удивился, что, аккуратно сложив на пляже одежду, человек решил поплавать в Ла-Манше.

Записки он не оставил. Для всех это был просто несчастный случай. Одна Флер знала правду: отец не купался уже по меньшей мере десять лет.

Как раз накануне она встретила Люсьена. Они познакомились в Лондоне, где Флер гостила у школьной подруги.

Их представили друг другу, и как только руки их соприкоснулись и Люсьен с неподражаемой грацией, так характерной для его национальности, склонил голову, Флер все поняла.

Она чуть не задохнулась от охватившего ее пылкого и жаркого чувства, которое он легко мог прочитать в ее загоревшихся глазах.

Наверное, в этот момент он ощутил дрожь ее пальцев и тоже познал восторг и красоту вспыхнувшего между ними чудесного пламени.

Вскоре они признались друг другу в любви, и чувство это было тем более мучительным оттого, что Люсьен должен был уехать во Францию. Он был летчиком и находился в Англии в командировке при военном министерстве. Теперь ему предстояло вернуться и доложить о своей поездке.

— Когда я увижу тебя снова?

— Скоро, очень скоро, любимая.

— Но когда? — настаивала она.

Он пожал плечами, а затем ответил на ее вопрос поцелуями.

В этот момент было невозможно поверить, что судьба разлучит их, что они расстанутся надолго. Люсьен уехал, Флер вернулась в Сифорд, и вскоре утонул ее отец.

Флер была вне себя, она чуть не помешалась от горя, торопясь покинуть жилище, которое она называла своим домом и где нашла себе приют убийца ее отца.

Не сказав никому ни слова, она пересекла Ла-Манш и, бледная, словно» движимая какой-то потусторонней силой, явилась в замок Люсьена.

Люсьен был ей рад. Если он и удивился, как его мать, этому странному поступку, то не выказал своего удивления ни словом, ни жестом.

Он обнял ее, обещал, что они поженятся, и в восторге от всего этого она испытала глубокое и полное удовлетворение.

Они пробыли вместе всего полдня, когда Люсьена неожиданно вызвали в часть. Ни Флер, ни его мать это не взволновало. Они так мало обращали внимания на слухи об осложнениях международных отношений, что, когда Франция и Англия объявили войну Германии, это произвело эффект разорвавшейся бомбы.

Только тогда они начали задумываться над тем, что это может означать для Люсьена… для них. Две недели спустя после объявления войны Люсьен де Сарду был убит…

* * *

Флер застегнула браслет часов и встала.

— Я готова, Мари. Пошли вниз?

— Вы посетите мадам?

— Разумеется. — Голос Флер смягчился. — Но сначала я хочу нарвать цветов — ее любимых белых роз.

Проходя по коридору, они услышали, как по гравию подъездной аллеи замка зашуршали шины подъезжавшего автомобиля. Обе женщины замерли. Кто бы это мог быть? В глазах друг друга они прочли страх. Потом Флер подошла к окну, находившемуся как раз над подъездом. К парадной двери медленно приближалась машина.

Инстинктивно Флер схватила Мари за руку, сжимая ее своими сильными пальцами. Подъезжавшая машина, несомненно, принадлежала немецкому штабу.

Они застыли на месте. Шофер в военной форме выскочил и проворно открыл заднюю дверцу. Вышел мужчина — они могли разглядеть его отчетливо — плотный, невысокий, в темном гражданском костюме.

Наклонившись, он сказал несколько слов кому-то, оставшемуся в машине, и выбросил руку в приветствии:

— Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — раздалось в ответ, и в замке послышался звон колокольчика.

Глава вторая

Шаркая ногами по мраморному полу вестибюля, Мари подошла к двери и начала возиться с цепочками и засовами.

Скрипя петлями, дверь медленно распахнулась. Ожидавший в ярком солнечном свете человек вошел решительно, как будто раздраженный тем, что его заставили ждать.

— Я — Пьер де Сарду. — Он говорил авторитетным тоном, громко и отрывисто. — Что графиня? — спросил он, вглядываясь в полускрытую за дверью Мари.

— Мадам скончалась.

— Вот как!

Человек прошел дальше в вестибюль. У Флер создалось впечатление, что это известие его не удивило — она была уверена, что ему это известно. Кто бы мог сказать ему, подумала она. Доктор? Священник? Но они наверняка предупредили бы ее или, во всяком случае. Мари о приезде такого родственника.

Она критически осмотрела господина де Сарду. Особого впечатления он на нее не произвел — выше, чем казался из окна, но приземист, склонен к тучности, и трудно было поверить, что он приходился родней Люсьену. Ни в его внешности, ни в поведении не было ничего аристократического. Его надменность и резкая манера говорить были явно напускными.

Тут его темные глаза обратились на нее, и Флер почувствовала, что он удивлен, причем неприятно, ее присутствием.

— А это…? — произнес он, обращаясь больше к Мари, чем к ней.

— La femme de m'sieur Lucien[3].

Сердце Флер забилось сильнее, но она ничего не сказала, ни сделала ни малейшего движения, ожидая, как будут развиваться события, вместо того чтобы их ускорить.

— Жена? — воскликнул Пьер де Сарду. — Но почему нам не сообщили? Мы ничего не знали об этом, когда нас известили о его смерти.

Женщины ничего не ответили, и он внезапно сделал несколько шагов в сторону Флер.

— Это верно, то, что она говорит? — спросил он. — Вы — жена Люсьена?

Флер глубоко вздохнула и голосом, ей самой показавшимся чужим, солгала:

— Да, я жена Люсьена.

— Мадам! — Она почувствовала, как Пьер взял ее руку и поднес к губам.

Теперь он заговорил с ней со всей возможной учтивостью.

— Простите мое удивление. Я не имел ни малейшего представления о вашем браке. Я полагал, что моя тетка, графиня, живет здесь одна с прислугой. Но теперь я понимаю, что ошибался. А у вас — простите мне этот вопрос — есть дети?

Внезапно Флер охватило безумное желание дать ему пощечину. Она не знала, почему оно у нее возникло; в его улыбке и выражении глаз было что-то, вызывавшее у нее не только раздражение, но и страх.

В этот момент, когда все происходящее было таким неожиданным и непонятным, ей трудно было сохранять хладнокровие, но в одном она была твердо уверена: каждое произнесенное ею слово грозило ей опасностью, этот человек был ее врагом.

— У меня нет ребенка, — сказала она спокойно. — Почему бы нам не пройти в гостиную? Возможно, после дальней дороги вы «е откажетесь от чашечки кофе?