И это тоже он видел прежде; и снова призраки войны и убийства восстали вокруг него, они кружились по поляне, наступали ему на пятки… Как-то раз в Горной Шотландии он увидел молодую женщину, сидевшую на пороге своего дымящегося дома, — а у ее ног лежало тело ее мужа. И взгляд у нее был точно таким же, как у молодой индейской скво, сидевшей возле огромного платана.

Но постепенно Джейми начал осознавать, что здесь что-то не так. На поляне стояли легкие вигвамы; вокруг лежали связанные в узлы вещи, а среди деревьев он заметил стреноженных лошадей и мулов. Это совсем не походило на поспешное бегство людей, спешащих скрыться от врагов и спасти свою жизнь… нет, это выглядело как организованное отступление, и большая часть имущества индейцев была аккуратно упакована и вывезена из деревни. Да что же, черт побери, случилось в эти дни в Аннэ Оока?

Накогнавето находился в вигваме на дальнем конце поляны. Онакара приподнял закрывавшую вход циновку и кивком пригласил Джейми войти внутрь.

Легкая искра вспыхнула в глазах старого вождя, когда он увидел вошедшего, — но тут же угасла, стоило только Накогнавето посмотреть на лицо Джейми, с лежавшей на нем тенью горя. Вождь на мгновение закрыл глаза, но тут же открыл их, совладав с собой.

— Ты не встречался ли с той, которая исцеляет, или с той женщиной, в чьем вигваме я жил? — спросил Накогнавето.

Давно уже привыкший к тому, что индейцы считают невежливым называть людей по имени, кроме как во время особых обрядов, Джейми понял, что старый вождь имеет в виду Габриэль и старую Наявенне. Он покачал головой, понимая, что этим жестом скорее всего разрушает последнюю из оставшихся у старого индейца надежд. И, хотя это вряд ли могло утешить Накогнавето, он вытащил из-за пояса фляжку с бренди и предложил ее вождю, как бы прося прощения за то, что не сумел принести хороших новостей.

Накогнавето принял дар и коротким кивком головы привел в движение находившуюся в вигваме женщину; она поспешно принялась рыться в одном из узлов у дальней стены и извлекла оттуда чашку, сделанную из сухой тыквы. Индеец налил в чашку такое количество спиртного, какое могло бы в момент уложить даже шотландца, и сделал несколько больших глотков, прежде чем протянул чашку Джейми.

Джейми вежливо отпил немного и вернул тыкву старому вождю. По индейским обычаям, нельзя было сразу приступать к разговору о главном, но у Джейми не было времени на долгие вступления, и к тому же он прекрасно видел, что и старый Накогнавето не расположен к пустой болтовне.

— Что случилось? — прямо спросил он.

— Болезнь, — тихо и мягко ответил Накогнавето. Его глаза влажно блеснули, заслезившись от едких испарений бренди. — На нас пало проклятье.

Хотя и не сразу, а с некоторыми отступлениями, но все же между глотками бренди история стала ясной. В деревню пришла корь и пронеслась по ней, как лесной пожар. В течение первой недели умерла четвертая часть жителей Аннэ Оока; а сейчас в живых осталась меньше четверти.

Когда болезнь только началась, Наявенне пропела над жертвами священную песнь. Когда заболели еще несколько человек, она ушла в лес, искать… Джейми не настолько хорошо знал язык тускара, чтобы понять объяснение вождя. То ли тот говорил о каком-то волшебстве, то ли о некоем растении? А может, старая шаманка искала подсказки, ждала некоего видения, благодаря которому смогла бы понять, как справиться с неведомым злом, или же она хотела узнать имя врага, проклявшего их. Габриэль и Берте отправились вместе с ней, потому что она была уже слишком старой и не могла бродить по лесу одна… и все три не вернулись.

Накогнавето сидел, слегка покачиваясь из стороны в сторону, крепко сжимая в руках тыквенную чашку. Женщина наклонилась над ним, пытаясь забрать чашку, но старый вождь оттолкнул ее, и она оставила его в покое.

Они искали женщин, но даже следов их не нашли. Может быть, их похитили чужаки с севера, а может быть, они и сами заболели и умерли где-нибудь в лесу. Но в деревне не было другого шамана, чтобы обратиться к богам, и потому боги не слышали тускара.

— Мы прокляты.