Мы выпили не чокаясь, схватили по горстке кутьи и все, включая Ларису, закурили. Хотя курящей у нас считается только Милка.

Мы все родом из одного подъезда, а вернее, из одной подмосковной деревни, переселенной при наступлении Москвы на пригороды. Все первые восемь лет учились в одном классе, и хотя потом у каждой была своя жизнь, связи мы не потеряли.

В подъезде теперь живут только Танька и Милка.

Танька живет в нашей квартире, куда ее Славик привел после свадьбы. А Милка переехала в свою из двухкомнатной на втором этаже.

Ее родители, выйдя на пенсию, возжелали жить на лоне природы. Они нашли полдома в Кратове — со всеми удобствами и садом-огородом. Всех прикопленных денег не хватало. Тогда они согласились обменяться с одной семьей, тоже из нашей деревни, в которой появился еще один ребенок. Разницы между стоимостью двухкомнатной и однокомнатной квартир как раз и хватило, и Милкины родители уже лет пятнадцать наслаждаются природой, а она — свободой и одиночеством.

Милка — единственная из нас, у кого есть и папа, и мама. У Лидуни и Ларисы живы мамы, у Таньки — отец. У меня нет родителей очень давно.

Видимо, поэтому всякий раз, когда меня по-настоящему прижмет, я иду к девчонкам. Как сейчас.

И снова раздается дверной звонок. Мы уже изрядно выпили и наплакались и теперь, скорее улегшись, чем усевшись кто где, ведем неторопливую согласную беседу обо всем на свете.

Танька чертыхается, нашаривает тапочки и, приволакивая отсиженную ногу, тащится открывать.

Разглядев визитера, весело кричит:

— Ленка, иди посмотри, кто пришел!

В дверном проеме зависла внушительная, до боли знакомая фигура. Юра.

— Ну, заходи, — обреченно роняю я.

— Кто там? — кричит Милка из комнаты.

— Телохранитель, — веселится Танька, — нашел-таки!

Милка образовалась в прихожей. Она кажется абсолютно трезвой, только глаза шало блестят да у прически эдакий особо залихватский вид.

— Юрочка! — пропела она. — Ты очень хреновый работник. От тебя охраняемое тело сбежало.

— Не уберег, — сокрушенно подтверждает Танька. — Накажут.

Мрачное лицо парня залилось краской, он ало сверкнул звероватыми глазами.

— Собирайтесь, Елена Сергеевна.

Я киваю:

— Сейчас, Юра. Только попрощаюсь.

На кухне отдаю Таньке деньги, которые она потратила на стол.

— Ты как? Ничего? — спрашивает Танька, убирая деньги. Она подает мне стакан ледяного кваса.

— Ничего. Лучше, чем утром.

— — Это потому, что поплакала.

— Наверное.

Квас кисло-сладкий, ядреный, от него ломит зубы.

— Ух!

Девчонки остаются у Таньки. За Лидуней и Ларисой после работы приедут мужья, и они посидят все вместе.

Мы долго целуемся под подозрительным взглядом Юры, и я с огромной неохотой покидаю своих подруг.

* * *

С Юрой за правым плечом выхожу из полутемного подъезда и щурюсь от яркого солнечного света.

На улице самое начало того длительного периода времени, когда летний день переходит в вечер.

Моя машина припаркована тут же, у самого подъезда.

«Шестисотый» «мерседес» с затемненными стеклами почтительно рассматривает стайка разновозрастных аборигенов. Со многими из них я знакома, поэтому отвешиваю общий поклон.

Раздается приветливое разноголосое «здрасьте».

Мое появление в широченном байковом халате и тапочках видимого удивления не вызывает.

Похоже, народ решил, что у богатых свои причуды.

Устроившись на заднем сиденье, я занялась ревизией своего организма, точнее, его физического и душевного состояния, сильно этим увлеклась и не сразу заметила, что время поездки по меньшей мере втрое превышает необходимое, чтобы добраться до моего дома.

— Куда мы едем? — машинально спрашиваю я и тут же соображаю:

— В «домушку»?

Юра кивает. Ага, значит, он везет меня в особняк своего хозяина, любовно именуемый «домушкой».

— Это Константин Владимирович догадался, где меня искать?

Кивок.

— И «мере» взять велел тоже он?

Кивок.

Я привыкла к подобной форме общения и не раздражаюсь. Большинство наших диалогов выглядит именно так: я задаю вопрос, кивок — «да», движение плеча — «не знаю», движение головы — «нет».

Так! Похоже, кормилец здорово разозлился. Прислал за мной ненавистный «мере», велел везти в «домушку». Небось и Юру взгрел, вон парень какой смурной. Жаль, конечно, безвинно пострадавшего, но другого выхода у меня не было.

Машина остановилась, и Юра не успел заглушить мотор, как дверца, к которой я прижималась плечом, резко распахивается, и я, потеряв опору, лечу наружу, покорно готовясь к встрече с асфальтом.

Все обошлось. В последний момент я ощущаю резкий рывок и оказываюсь стоящей на ногах и прижатой к широкой мускулистой груди.

Мужчина в спортивном костюме разжал державшие меня руки и, не глядя на меня, направился к крыльцу двухэтажного кирпичного строения с башенкой, балкончиками, балясинами, колоннами и прочими прибамбасами, то есть к «домушке».

Я, испытывая легкое головокружение, плетусь за ним, понимая, что сейчас получу по первое число, поскольку волнение спортивного мужчины достигло такой степени накала, что вынесло его навстречу моей машине, и это мне дорого обойдется.

Проходя мимо придерживающего дверь мужчины, я ощущаю силу, излучаемую его невысокой накачанной фигурой, и робко взглядываю ему в глаза. Глаза оказываются ярко-синими и выражают смешанную гамму чувств. Мне удается выделить брезгливость, негодование и обожание.

Чувства легко расшифровываются, и я успокаиваюсь. Брезгливость относится к моему халатно-нетрезвому виду, негодование вызвано моим побегом, ну а обожание — это именно то чувство, которое неизменно испытывает ко мне мой муж.

Итак, мой муж Константин Владимирович Скоробогатов (фамилия так подходит ему, что похожа на прозвище) пропустил меня в дом и набрал в грудь воздуха, чтобы начать разнос.

— Не сегодня. Костя, — говорю я, и он выпускает воздух, согласно кивая. Он вообще-то человек скорее спокойный и ругается не ради удовольствия, а для поддержания дисциплины.

— Мне бы ванну. И пошли Юру за одеждой для меня. Пусть возьмет черный пакет в шкафу и обязательно обувную коробку номер восемь. И пожалуйста, не волнуйся. Я помню о приеме и, поскольку дело есть дело, к девяти буду готова.

Костя смотрит на меня, и на его лице и в потемневших глазах не осталось ничего, кроме любви и сострадания. Он что-то виновато бормочет о том, как важно мое присутствие на сегодняшнем мероприятии.

По всему видно, что ему хочется обнять меня, но я его не поощрила, и он не осмелился.

Я лежу в ванне, согреваюсь в горячей душистой пене и слушаю, как мой муж топчется под дверью. Я не была бы против, если бы он вошел, но не могу заставить себя позвать его, а он не может заставить себя толкнуть незапертую дверь ванной без моего зова.

Так уж сложились наши отношения.

* * *

К девяти часам, когда я вхожу в зал, где происходит прием, большинство гостей уже съехались, а часть из них уже и попила-поела. Мелькнуло несколько знакомых лиц: звезда экрана, эстрадная дива, пара-тройка заштатных халявщиков, кое-кто из бомонда, депутат Госдумы, советник президента и толпа «новых русских», мужчин и женщин.

С телохранителями в зал входить не принято, но господину Скоробогатову никто не указ, и за моим правым плечом привычно маячит Юра в вечернем костюме и с никаким выражением лица.

Я перехватываю несколько удивленных взглядов.

Это и понятно. Я не большая любительница светских тусовок, мое появление всегда неожиданно, сегодня же оно удивляет, особенно тех, кто в курсе моих дел. К счастью, таких не много.

Ко мне пробирается Катенька Свирская, в прошлом звезда детского кинематографа, манекенщица и жена полудюжины знаменитых мужей, в настоящем — непременный атрибут всех подобных мероприятий. Мы знакомы не слишком близко, но она бросается ко мне, словно к лучшей подруге.

— Леночка! — восклицает Катенька, и ее несколько поблекшее, но умело подретушированное лицо сияет восторгом. — Какое у тебя славненькое личико! Слышала-слышала! Как Женева?

— Полагаю, как всегда… — слегка пожимаю плечом. — В этот раз я ее не видела. Аэропорт — клиника — аэропорт.

Так, значит, мой отъезд не прошел незамеченным.

И судя по тому, как жадно Катенькины глазки ощупывают мое лицо, кто-то сомневается в официальной версии поездки.

Ну что ж, смотри, Катенька, личико я себе подправила, и хоть обошлось без подтяжки, все остальные процедуры по омолаживанию сделаны и оплачены, можешь так и доложить.

Но права будешь не ты, а тот, кто сомневается.

Катенька лепечет что-то завистливо-восхищенное по поводу моего строгого черного платья с длинными узкими рукавами и юбкой до пола, но ее кто-то окликает, и она, извинившись, отходит. А я вижу того, ради кого пришла.

Господин Скоробогатов в смокинге — восхитительное зрелище; он один из немногих, кто умеет и любит его носить. Большинство мужчин выглядят в смокинге нелепо, напоминая официантов.

Я немного полюбовалась мужем, он почувствовал мой взгляд, повернул красиво причесанную голову и взмахом ресниц велел мне приблизиться. Я с готовностью повиновалась.

Мой кормилец коротал время в обществе бокала и господина с ровным пробором в рыжеватых волосах и гладким, невыразительным, лишенным возраста лицом.

Смокинг господина на пару размеров велик ему в плечах и на три-четыре мал в талии. В остальном же производит впечатление вещи, за которую уплачены немалые деньги.

— Дорогой, — ласково приветствую я мужа, — сегодня здесь столпотворение, я уже боялась, что не найду тебя.

— Это невозможно, — галантно отвечает мой муж и подносит к губам мои пальцы.

Блеск бриллиантов моих колец отразился в глазах Костиного собеседника. Лощеный господин лихорадочно облизывает губы. «Какой алчный», — отмечаю я про себя.