— Что за слухи?

— Что в ночь на 1 июля во дворце Херренхаузен разыгралась драма. Кстати, как раз с той поры вашего брата никто и не видел. Жену наследника, Софию Доротею, будто бы стерегут в ее покоях солдаты, никого к ней не подпускающие, даже ее собственных детей, не говоря об ее камеристке, фрейлейн фон Кнезебек: ту вообще бросили в застенок... Боже, вам нехорошо?

Мертвенно-бледной Авроре пришлось снова сесть, руки у нее дрожали.

— А как же Филипп? Что говорят о Филиппе?

— Ничего. Остается только строить догадки. Некоторые думают, что его увезли в захолустную крепость, но есть и такие, кто считает, что он не вышел живым из дворца. А еще существует мнение, будто он сбежал в Дрезден. Но тех, кто так думает, совсем немного.

— Почему?

— Потому что тогда он по крайней мере предупредил бы своего секретаря и захватил бы с собой хоть какие-то вещи. Его дом обыскали с подвала до чердака — там ничего не тронуто.

— Значит, Гильдебрандт арестован?

— Вряд ли. Один мой знакомый, живущий по соседству, видел, как солдаты выносили из дома графа сундуки, корзины, всевозможные предметы, но арестованных не приметил. Слуги к тому времени уже разбежались. Выпейте-ка вот это, — сказал маршал, протягивая гостье рюмку со шнапсом. — Это то, что вам сейчас нужно.

Аврора молча взяла рюмку, залпом выпила ее содержимое, поставила на стол, встала и, подойдя к окну, выходившему на ночной сад, оперлась о подоконник. Подевильс пристроился с ней рядом, готовый подхватить, если у нее вдруг подкосятся ноги.

— Это все, что мне известно. Что вы теперь предпримете?

— Сначала подумаю. Не скрою: по пути сюда я намеревалась попросить аудиенции у самой Софии Доротеи...

— Очень уж дерзко и чрезвычайно опасно! К тому же теперь это совершенно невозможно.

— К кому же обращаться?

Он осмелился сжать ее ледяную руку.

— Ни к кому! Не совершайте этой оплошности. Те, кто совершил одно преступление, не станут колебаться, чтобы совершить другое. Вы рискуете не выйти из Херренхаузена. Где вы намерены провести эту ночь?

— Сначала я думала остановиться у брата, но потом, убедившись, что его нет, решилась на гостиницу Кастена. Там часто останавливаются путешественники, чем же от них отличается фрау фон Левенгаупт?

— Даже не вздумайте: у госпожи Платен повсюду шпионы, она щедро платит им за услуги. Имя вашей сестры ей, безусловно, знакомо. Правильнее будет остаться здесь.

— У вас?

— Почему нет? Завтра, как следует отдохнув, вы бы отправились восвояси. Зря вы приехали в Ганновер, но в моем доме вам по крайней мере ничего не угрожает. Присвойте мне хотя бы звание вашего верного друга, если другого я не достоин! Я сумею его оправдать, можете не сомневаться.

Аврора промолчала, и Подевильс продолжил еще настойчивее:

— Вы утомлены, опечалены, встревожены, посмотрите, какие холодные у вас руки! Позвольте мне позаботиться о вас хотя бы несколько часов. Вы взвалили на себя слишком тяжкий груз, а я был Филиппу другом...

Она поморщилась, как от болезненного укола.

— «Были»? Вы уже зачислили его в мертвецы?

— Нет, что вы! Правда, у меня есть такое опасение, но пока я в это не верю. И он остается моим другом! Так вот, во имя нашей с ним дружбы я и настаиваю, чтобы вы никуда отсюда не уезжали на ночь глядя.

— Раз так, я соглашаюсь, причем охотно!

— Спасибо! Вернитесь в кресло. Я прикажу распрячь ваших лошадей и позаботиться о ваших слугах.

— У меня их только двое: кучер Готтлиб и Ульрика, моя бывшая кормилица.

Это слово вызвало на суровом лице маршала улыбку.

— Прекрасно! Это гораздо лучше юной безмозглой камеристки! Девушке не пристало путешествовать без кормилицы.

Совсем скоро Аврора и Ульрика оказались в простой комнате, пышной и в то же время строгой, притом довольно удобной. Под большой кроватью со стойками, жесткой, как доска, не было ковра, на готических стульях из потемневшего дуба не было подушек, темно-зеленые стены действовали угнетающе, чугунные канделябры выглядели грозно, а сюжет настенного ковра совсем не подходил для спальни — избиение младенцев![3] Зато в углу примостилась, как это принято у ганноверцев, бурая фаянсовая печка, в которой слуга поспешил разжечь огонь.

Потянуло блаженным теплом, позволявшим забыть о промозглой сырости снаружи.

Маршал заранее попросил у гостьи прощения за не вполне подобающее убранство ее комнаты. Он содержал дом по-военному, прислуживали ему по большей части солдаты, и дамы, переступавшие порог его дома по случаю, скажем, приема, никогда не заходили дальше парадной гостиной.

— Пора вам жениться, герр маршал! — сделала вывод Аврора, осмотрев свое временное пристанище.

— Если бы это зависело только от меня, то я уже два года был бы семейным человеком. С вашей стороны немилосердно упрекать меня за это.

— Вы правы, простите! Кажется, я вам уже говорила, что меня не очень привлекает замужество. Забота о брате полностью удовлетворяла мою женскую потребность думать о мужчинах.

— А как же с потребностью произвести на свет потомство и вырастить детей?

— К материнству я как-то не расположена, — откровенно призналась она, позволяя Ульрике снять с ее плеч тяжелый стеганый плащ.

— Как жаль! А я вот, напротив, намерен вступить в брак.

— Неужели?

— Представьте себе. Мне давно пора озаботиться продлением рода Подевильсов, ведь мой старший брат умер полгола назад, не оставив потомства. Через несколько дней я возвращаюсь на родину, под Штеттин, чтобы обвенчаться там с молодой вдовой, чьи земли соседствуют с моими.

— Вот как! — Аврора не смогла скрыть удивления, но быстро овладела собой. — Это хорошая новость, желаю вам счастья!

— О, счастье!.. Сейчас придет мой мажордом, расскажите ему, что вы предпочитаете на ужин. Вам все принесут сюда.

Дверь за маршалом затворилась, что позволило Ульрике дать волю дурному настроению.

— Чего ради нас занесло в этот ледяной дом, почему мы не заночевали в гостинице, где было бы куда удобнее? Вам обязательно надо было себя скомпрометировать?

— Подевильс годится мне в отцы. К тому же ты сама слышала о его помолвке. Наконец он считает, что оставаться на ночь в гостинице Кастена для нас опасно, — сказала девушка, немного заразившись тревогой ворчуньи.

— Всего одна ночь, не больше?

— Всего одна. Маршал рассказал мне все, что знает, и, учитывая его высокое положение, я вряд ли могу надеяться услышать от кого-то больше. Так что нам придется вернуться. Мне надо поразмыслить. Сходи за Готтлибом!

Но Ульрика вернулась одна. Кучер отлучился, выяснив, где в городе наливают самое лучшее пиво.

— А я-то рассчитывала на его серьезность! — огорчилась Аврора. — Если он переберет пива и заночует в таверне под столом, то мы не сможем уехать вовремя.

— Это на него не похоже, — возразила Ульрика. — Сдается мне, он отправился на разведку. Что до пива, то чтобы свалить с ног нашего Готтлиба, нужно не меньше бочки, уж я-то знаю его лучше, чем вы.

— Ну, раз так...

И верно, с утра пораньше карета с прямым, как кочерга, и трезвым, как слеза, кучером на облучке уже стояла у ступенек маршальского особняка. Прощание было коротким. Подевильс вызвался лично помочь гостье усесться в карету. Он был уже в своем парадном облачении, весь дом подняли ни свет ни заря по военной тревоге: герцог Эрнст Август наметил смотр своих войск. В Ганновере это происходило каждую неделю, ибо курфюрст желал регулярно убеждаться в боеготовности своих войск — важного источника его дохода. Ганноверцы, как и гессенцы, слыли отменными солдатами, и курфюрст охотно предоставлял их то императору, то другим германским князьям, у которых возникала в них нужда. Правильнее сказать, это была продажа, так сказать, с потрохами, ведь многие молодцы не возвращались назад...

— Гвардия тоже участвует в параде, несмотря на отсутствие своего полковника? — осведомилась девушка, принимая протянутую ей маршалом руку.

— Вам отлично известно о его разжаловании. К тому же в запасе есть двое заместителей на случай отсутствия, ранения или иного непредвиденного

обстоятельства, которое может случиться с командиром. Но гвардейцы останутся во дворце, за исключением тех, кто будет охранять на смотре Его высочество. Так когда же я вновь вас увижу?

— Может статься, что уже никогда! Вдруг наши пути больше не пересекутся? Мне вряд ли захочется снова наведаться в Ганновер, разве что сюда возвратится мой брат. В Померании мне тоже нечего делать. Большое спасибо за приют, примите мои наилучшие пожелания!


***

Сразу за городом Аврора приказала остановить лошадей и вышла из кареты, не дожидаясь, чтобы перед ней распахнули дверцу.

— Куда теперь? — всполошилась задремавшая было Ульрика.

Девушка, не отвечая, поднялась на холмик, с которого открывался вид на Херренхаузен и его прославленные сады. Вся их красота, все обильное цветение, к сожалению, ничуть не могли украсить тяжелое дворцовое здание, в котором смешались романский стиль и готика: неуклюжая реставрация только подчеркивала его упадок. В нежном свете утра, предвещавшем чудесный день — за ночь ветер разогнал давешнюю непогоду, — «господский дом» выглядел неуместным нагромождением камней, его стены, окрашенные поутру в красный цвет, навевали сравнение с запекшейся кровью. Девушка не замечала раньше, до чего мрачен этот замок. При мысли о том, что в него заточена прелестная, утонченная София Доротея, у нее сжалось сердце. Что станет с ней, пленницей этих стен, жертвой ненависти тех, кто притворился родными ей людьми? Какая судьба уготована ей вдали от детей, без верной Кнезебек? И в чем состоит ее преступление? Первым в голову приходило предположение, что ее застали в объятиях Филиппа. Или влюбленным подстроили западню? Но кто? Муж? Вряд ли, он так увлечен своей Мелюзиной, что ему нет никакого дела до жены. Хотя безразличный ревнивец, случается, оказывается пострашнее влюбленного...