— Огонь, огонь, вижу огонь! Злой тать крадется… Вижу, вижу… Факел горит… Дым… Огонь, огонь! Кровь! — Бабка уронила свою клюку, закрыла лицо руками, и ее плечи затряслись от горьких рыданий. Между всхлипами она умудрялась приговаривать: — Внучушка, лапушка, голубка ласковая, откройся бабушке, что тебя гложет? Нельзя горе в сердце носить, почернеет оно, как головешка. Беды-несчастья в одной упряжке ездиют, как от них ни убегай, все равно догонют. Откройся, сними печаль с лица! А я тебе скажу, откуда помощь придет. Только слушай бабушку, она тебе вреда не причинит.

Бабка вернулась на стул, села, не выпуская из рук клюки, и уставилась на Наташу своими необыкновенно голубыми глазами.

— Хорошо, — графиня помедлила секунду, думая, с чего начать. Она не слишком верила бабкиным побасенкам, но все-таки понимала, что должна перед кем-то высказаться, чтобы не сойти с ума. — Ты права, бабушка, страшный тать с дьявольской меткой на лице стучится в мои ворота. И я уверена, что это от его руки сгорели три телятника и ни в чем не повинные телята. Погибли три моих сторожа, а один страдает сейчас от ожогов. Три семьи осиротели… — Она перевела дыхание. — Я не могу открыть, по какой причине он преследует меня, но поначалу он требовал от меня триста тысяч рублей золотом и в жены мою сестру Ксюшу. Я его выгнала, тогда ночью заполыхали телятники. Атеперь… — она замолчала и закрыла лицо руками.

— А теперь? — требовательно выкрикнула бабка и пристукнула своей клюкой.

— Теперь, — графиня отняла руки от лица, глаза ее гневно сверкали, — теперь этот бастард, этот ублюдок настаивает, чтобы я вышла за него замуж, отписала доверенность на управление имением и позволила ему распоряжаться состоянием, иначе он угрожает украсть моего сына! Притом если я не выполню его требований, то потеряю Павлика навсегда!

Бабкины глаза потемнели от ярости. Она опять стукнула клюкой, прошептала что-то явно не бого-лепное и сплюнула на пол. Затем закрыла глаза и опять принялась кружить возле стула, приговаривая что-то похожее на заклинания.

— Какая она черница? — успела подумать Наташа. — Скорее ведунья или колдунья какая-то! Как бы еще хуже не получилось!

Бабка внезапно остановилась и перекрестилась на образа. Это несколько успокоило графиню. Подруга дьявола вряд ли способна сотворить крестное знамение.

— Пройдет лихоманка, исчезнет беда! — сказала бабка тихо. — Исчезнет ворог поганый, сгинет в болоте. А тебя, девонька, ждет счастье великое. Сидит добрый молодец неподалеку, думу горькую думает, страдает, как голубь по голубице.

— Какой голубь? — растерялась графиня.

— Да не голубь, — старуха рассыпалась мелким, дробным смешком, — орел настоящий. Красавец, каких поискать! Высокий да усатый, а уж на лошадь вскочит, залюбуешься.

— Откуда ты все это знаешь? — Графиня с подозрением посмотрела на бабку. — Кто тебе рассказал?

— А мне и рассказывать не надо! — Бабка вытянула перед собой ладони. — Смотри, дрожат, так и у него душа дрожит, когда о тебе думает. А сердце стучит, — бабка несколько раз пристукнула клюкой, изображая, с какой частотой бьется сердце таинственного «орла», — ох, как стучит, как рвется к тебе, родная! Но ты не только возле дома заслоны выставила, ты свою душу на ключ замкнула. Откройся, доверься тому, кто к тебе всем сердцем и душой стремится, вместе с ним все беды одолеешь!

— Все понятно, — внезапно рассердилась графиня, — иди ужо, — и протянула бабке гривенник, но та отвела ее руку.

— Не гневи Вседержителя нашего! Я тебе глаза раскрыла, душу твою утешила, подобные дела никакой денежкой не оплатишь. Богу молись да мои слова не забывай, тогда все, что ни пожелаешь, исполнится.

Она перекрестила графиню и, еще больше согнувшись, словно приняла на свои плечи непосильную ношу, засеменила к двери. На пороге оглянулась и погрозила Наташе пальцем:

— Не забывай мои слова!

Наташа потрясенно смотрела ей вслед. Затем подошла к окну. Она не верила ни одному бабкиному слову. Старая наверняка посетила окрестные имения и нанизала слухи, как бусины на нитку. Графиня не понимала, что ее насторожило, а когда подошла к окну, небо опять было голубым, смех Ксении и Павлика не резал ей слух, а сердце перестала сжимать тоска. И она впервые за последние дни подумала, что барону ее не одолеть, даже в том случае, если ей придется расстаться с роскошью и богатством, титулом и «Антиком». Она найдет выход из положения. И разве это первое испытание в ее жизни?

Бабка тем временем спустилась в людскую. В темном, без окон коридоре, который отделял кухню от кладовых, ее поджидала Марфуша. То и дело озираясь по сторонам, она ухватила бабку за рукав и прошептала:

— Голубушка, скажи как на духу, позволит мне барыня с Евсеем обвенчаться али нет? Дюже она осерчала на нас, как бы не оженила его на Меланье. У нее мужик в прошлом годке утоп и детишки мал мала меньше. Барыня уже грозилась, что не позволит ему груши околачивать, и пока в Матуриху сослала, сараи строить. Того гляди, насовсем там оставит.

— Никуда твой Евсей не денется, — произнесла бабка задушевно, затем выпрямилась и обняла Марфу за плечи, — как отправила его барыня, так и назад призовет. Сыграете свадебку по осени, а пока по кустам не шмыгай, чтоб в подоле не принести. Тогда барыня точно Евсея на Меланье оженит, чтоб ее девок не портил.

— Ой, бабушка, — Марфуша закрыла лицо ладонями, — неужто правду говоришь?

— А с чего мне тебя, Марфуша, обманывать? — произнесла неожиданно бабка слишком знакомым горничной баском. — Я тебя обманывал когда-нибудь?

— Ай! — сказала горничная и уставилась в ужасе на бабку.

Та весело улыбалась и даже подмигнула ей.

— Господи! — вскрикнула Марфуша. — Барин! Откуда?

— Тихо! — приказал ей Аркадий. — Узнала, и слава богу. Только никому ни слова! Иначе все пропало!

— А барышня как же? — всполошилась Марфуша. — Ей-то можно сказать?

— Барышне обяжательно, — прошамкал, прямо-таки как беззубая старуха, Аркадий.

И он опять настолько преобразился, что Марфуша невольно вздрогнула и рассмеялась.

— Ну, барин, вы точно лицедей какой! Как складно у вас выходит! — И тут же, оглянувшись по сторонам, быстро прошептала: — Все, бегу! Я мигом! — И расплылась в счастливой улыбке. — То-то барышня обрадуется! А то изгоревалась совсем.

— Подожди, — Аркадий удержал ее за руку, — не говори пока барышне, что я здесь. Скажи, мол, старуха-черница судьбу предсказывает, хочет, дескать, с ней встретиться. А после я найду, что сказать. Приведи ее в беседку до обеда, а я в кустах затаюсь. А ты вокруг походи, посторожи…

— Все сделаю, как велели, барин, — поклялась Марфуша, — всенепременно этими словами доложу барышне.

— Пусть она какое-нибудь рукоделие прихватит, чтоб не заподозрили ее. Мне дозволено в имении ночевать, так что с тобой мы еще встретимся. Я тебе все про Евсея расскажу.

— Да ладно, ваша милость, — засмеялась Марфуша, — если все образуется, графиня сама нас простит. Она такая, распылится, расшумится, а после отойдет, так лучше и не надо!

— Беги! — приказал Аркадий и, когда горничная сорвалась с места, прошамкал ей вслед: — Скачи, скачи, оленица, токмо шею не сверни от радости!

И, сгорбившись в три погибели, древняя старуха поплелась дальше, держась одной рукой за стену, а второй постукивая впереди себя клюкой, точь-в-точь как это делают слепые.


Ксения сидела с Павликом в детской, и они занимались любимым делом, рассматривали старинную книгу, ту самую, из которой узнали про Аргентину. Они не боялись быть застигнутыми за этим занятием, потому что Наташа три дня о них не вспоминала. Сегодня они должны были первый раз обедать вместе. И Ксения, грешным делом, побаивалась, что сестра призовет ее к себе в кабинет, чтобы, наконец, получить объяснения.

Но дни, проведенные под арестом, не прошли даром, девушка обдумала все варианты разговора и решила быть предельно честной. Сколько можно таиться и прятать свою любовь? Она расскажет Наташе, как сильно ее любит Аркадий и что она готова хоть завтра идти с ним под венец. Его не волнует, что она — бесприданница, и хотя у самого ветер гуляет в карманах, но князь сделал его поверенным в своих делах и платит ему неплохое жалованье. Так что они не пропадут. И она уверена, что Аркадий многого добьется в жизни…

Павлик держал книгу на коленях и упорно пытался разобраться в надписях на старинных картах. Стоило ему увлечься и замолчать, как мысли Ксении вновь потекли в прежнем направлении. Все эти дни она не получила ни единой весточки от любимого и терялась в догадках, что могло случиться, почему он не дает о себе знать. Она ведь ничего не знала о кордонах, которые графиня выставила не только на дорогах, но и на всех тропах, даже самых незаметных.

— Барышня, — донеслось из-за окна, — барышня! Спускайтесь вниз скорее!

Ксения выглянула. Внизу стояла Марфуша и делала ей совершенно непонятные знаки.

— Рукоделье захватите, непременно!

— Рукоделье? — удивилась Ксения. — Зачем?

— Тихо, тихо, — Марфуша замахала на нее руками и быстро огляделась по сторонам. Но с этой стороны их вряд ли кто мог услышать. Окна детской выходили на самый заросший участок парка. Его намеренно не расчищали, оставив кусок почти дикого леса для забав молодого барина. Здесь так хорошо было играть в казаков-разбойников, индейцев и просто в прятки.

Но Марфа непонятным образом осторожничала и почему-то не поднялась в дом, чтобы вызвать Ксению.

— Спускайтесь, — опять попросила она громким шепотом, — и идите к беседке. Я вам все обскажу.

— Павлик, — Ксения строго посмотрела на племянника, — дай слово, что никуда не уйдешь из детской, пока я не вернусь.

— Хорошо, — Павлик, занятый книгой, даже не посмотрел в ее сторону.

Прихватив картонку с вышиванием, Ксения вышла из комнаты. Каким-то шестым чувством она догадывалась, что Марфуша вызвала ее неспроста. А предпринятые горничной меры предосторожности однозначно подсказали Ксении, что из дома следует исчезнуть незаметно, чтобы не вызывать лишних расспросов.