Сэр Джозеф ничего не предпринял, зная, что контрабандисты выкрутятся и перенесут место стоянки. Он не имел представления о том, что Пьер Рестор был молод, бесшабашен и отчаянно любопытен. Он привязался к смелому мальчику, за которого заступился, и хотел знать, верно ли оценил характер мальчишки.

В назначенное время Пьер был в бухте, там его ждал Роджер. Для Пьера этого было достаточно. Если бы Роджер предал его и сообщил таможенной службе, то офицеры ничего не нашли бы — корабль был загружен рыбой, а не драгоценными пони.

Пьер взял Роджера на корабль и показал, как надо обходить таможенные катера и береговую охрану. Это путешествие было не единственным. Сэр Джозеф ничего не знал о дружбе между двенадцатилетним мальчиком и капитаном «Бонне Люси». После того как Роджер предался ранним радостям и горьким разочарованиям семейной жизни, они с Пьером редко виделись. Но когда Роджер получил юридическую практику, их отношения возобновились. Роджер Сэнт Эйр — человек, который помогал незаметно покинуть Англию. Джентльмен, убивший друга на дуэли и желающий скрыться, находил услуги Роджера бесценными. Роджер не только помогал с транспортом, но и организовывал пересылку ценностей через французскую юридическую фирму, имеющую отношение к французскому двору, давая беглецам возможность продлить беспечную жизнь.

Сэр Джозеф не упоминал о Пьере Ресторе, он и в самом деле не помнил имени человека, вовлеченного в первое приключение Роджера. Роджер никому не говорил о Пьере. Прежде чем сообщить Филиппу и леди Маргарет о намерении отправиться в Лондон, Роджер велел слуге оставить послание для Пьера в пивной на юге Кингсдауна «Тихий причал» с просьбой явиться в Димчерч Хауз, как только будет возможно. Затем он отправился к Филиппу предупредить, что его несколько дней не будет.

Ничто не омрачило глаз Филиппа, отметил он с облегчением. Ничего не осталось от затравленного взгляда, вымученной улыбки, с которыми Филипп прежде принимал подобные известия. Роджер улыбнулся. Мальчик был совершенно счастлив. А лесничие Стонар Магна хорошо относились к ребенку и не мешали ему ходить по пятам и задавать вопросы. Так же было и с конюхами, и местными крестьянами. Что самое замечательное, леди Маргарет, прозванная grand-me're, хотя и не состояла с Филиппом в кровном родстве, никогда не ворчала из-за испачканной одежды или запаха конюшни. С чистой совестью и легким сердцем Роджер выехал в Лондон.

ГЛАВА 2

Леония де Коньер смотрела на массивную дверь винного погреба, в котором была заточена, будто сила ее взгляда могла ее открыть. Нет, она не умрет! Она убежит, во что бы то ни стало. Сейчас, когда мама и Франц погибли, сделать это гораздо легче. От внезапно нахлынувшего чувства вины она вздрогнула, но это быстро прошло. Леония не сомневалась, что если бы ее заточение могло вернуть к жизни маму и брата, она навеки осталась бы здесь. Но их нет, и никакая сила их не вернет. И если скоро они с отцом не выберутся отсюда, их ожидает та же участь.

Но как это осуществить? Как выбраться из погреба, как достучаться до сердца папы, чтобы и он желал того же, как исчезнуть из города и, возможно, даже из Франции? Она задумалась. В конце концов, есть к кому обратиться. Отец англичанин, младший брат графа Стоурского, он в хороших отношениях со своей семьей. В самом деле, брат часто уговаривал отца в последние два года вернуться домой с женой и детьми.

Слезы навернулись на глаза, но она сдержалась. Она взглянула на отца и с радостью отметила, что он лучше выглядит. Вечером он охотно ел. Может, удастся убедить его бежать.

Беда отца в том, подумала Леония, внезапно поднимаясь и меряя шагами тюремное пространство, что во всем, что с ним случилось, отец винит только себя. Чепуха. Никому не дано знать будущего. И все же Леония не могла не думать, что если бы отец поступил иначе, такого бы никогда не случилось. Она остановилась. А если бы отец отказался от назначения на пост Главнокомандующего? Де Коньеры никогда не отказывались служить нации. Они всегда исполняли свой долг.

Отец часто говорил, что все не так с тех пор, как Луи XIV прибрал к рукам правительство и жаловал властью и богатством тех, кто вился вокруг него. Леония остановилась и снова покачала головой. Это просто смешно. Она опустилась на грязный пол. Луи XIV поступал так, а не иначе из-за событий, которые этому предшествовали. Злоупотребления, которые закончились революцией, медленно набирали силу.

К тому же не беспорядки во Франции привели их в тюрьму и погубили маму и Франца. Краска гнева и ненависти бросилась в лицо Леонии, ее светло-карие глаза сделались злыми и горящими, как у волчицы. Губы искривились в презрительной усмешке, ноздри прямого носа затрепетали. Леония не была, строго говоря, красавицей. Черты ее лица были слишком выразительны, чтобы удовлетворять вкусам существующей моды на хрупких, как фарфор, хорошеньких куколок. Однако смешение светлых отцовских и темных материнских черт дало странное сочетание: у Леонии была внешность брюнетки и волосы цвета золотистого меда.

Леония взглянула на свои руки, которые из-за сильного возбуждения сжались в кулаки. Она вздохнула и разжала пальцы.

Ненависть была неприятна и неестественна для нее. Она унаследовала характер матери — спокойный и жизнерадостный. Ненависть доводила ее до тошноты, ее трясло.

Отец сделал ошибку. Он поступил не так, как следовало. Когда Жан-Поль Маро подстрекал крестьян в имении матери на восстание, отец не позволил убить его. Крестьяне были настроены против бунтовщика, потому что отец предложил освободить их от ренты и налогов. После неурожая 1787 и 1788 годов люди голодали. Тогда встал Жан-Поль Маро и стал кричать, что предложение отца никакая не милость, что право людей быть свободными от ренты и обязанностей.

Возможно, не признательностью отцу был вызван гнев крестьян, в тайне они соглашались с Жан-Полем и боялись, что ее отец отменит решение. Если бы отец не вмешался и не арестовал Жан-Поля, толпа разорвала бы его на части. Он был бы мертв. Он никогда не освободился бы из Дижонской тюрьмы, когда после падения Бастилии ворота всех тюрем распахнулись.

Жан-Поль был началом и концом всех несчастий. Леония опять вскочила, задыхаясь. Он говорил благородные слова о равенстве и справедливости, а весь полон пороков, алчных поступков. Она старалась отогнать эти мысли, но это было невозможно. И страшная картина снова предстала перед ее взором.

Они вернулись домой из Парижа через несколько месяцев после принятия конституции. Отец предложил мэру созвать знатных граждан. Было ли мэру известно, что Жан-Поль поднимал на восстание безработных, недовольных, подонков общества, или, в самом деле, не принимал во внимание значение таких людей? Отец такой ошибки не допускал. Он видел, что может сделать толпа в Париже.

Вся семья сопровождала отца на собрание. Все так гордились им и новой надеждой Франции. Но радость обернулась болью, свобода — деспотизмом власти черни. Жан-Поль все хорошо рассчитал. Пока все добропорядочные граждане находились в одном месте, чернь штурмовала зал. Жан-Поль со своей бандой захватил власть. Даже тогда отец ничего не понял. Это случилось, когда монстр напомнил ему… Леония содрогнулась и на мгновение закрыла лицо руками, стараясь не вспоминать о той ночи, о себе самой, о матери, распластанной на полу, в то время как ее отец, связанный, с кляпом во рту, вынужден был смотреть на это. Первым ее взял Жан-Поль, даже не глядя на нее, смеясь в лицо отцу и напоминая о «ранах», которые тот ему нанес. И этому человеку отец спас жизнь! Леония подняла голову, ее глаза сверкали ненавистью. Жан-Поль хотел сломить ее, но ничего у него не получилось!

Потом ее глаза стали задумчивыми. Странно, не все так плохо. Само по себе, да, но последствия… Она подумала, кем была до этой ночи, — человеком, совершенно оторванным от жизни. Ничто неприятное никогда не касалось ее. Даже сцены кровавой жестокости, которые она видела в Париже, представлялись ей не более чем нарисованными картинами, кошмарными, но не имеющими к ней никакого отношения. Она вряд ли сознавала, что хорошее в действительности также не касалось ее. Она принимала любовь родителей, удобства, обходительность окружающих с удовольствием. Она не знала ни любви, ни ненависти.

Сейчас она узнала и то, и другое. Странно, но любовь пришла и нахлынула такой горячей волной, что смогла выжечь боль и позор насилия. Как только Жан-Поль со своими паршивыми кобелями убрались, мама, истерзанная и истекающая кровью, подползла к дочери обнять, спрятать на груди, утешить, убедить, что все пройдет, стоит только подождать и станет легче. Может, оттого, что она была не одинока, мать тоже пережила весь этот кошмар и сумела вынести. Может, оттого, что настолько была потрясена взрывом жестокости, внезапным насилием, она не способна была воспринимать все очень остро. Да, она ничего не забыла, но мамина нежность и отцовская дикая скорбь оказались сильнее жутких воспоминаний. Как она любила родителей за все, что они ей дали!

Ненависть пришла позже, когда ее ошеломленный разум смог осознать случившееся, когда она поняла; что их не убьют, как убили других в Париже, и головы их теперь посажены на кол и выставлены напоказ на улицах города. И самое странное, наверное, что бок о бок с ненавистью росла ее жажда жизни.

Жан-Поль вернулся на следующий день, и когда его люди усмирили отца, снова стал смеяться над ними и говорил, что их не будут убивать, что это было бы слишком хорошо для них. Они узнают то, что узнал он в Дижонской тюрьме.

Не было сомнений, что Жан-Поль сделал все возможное, чтобы выполнить угрозу, но Леония все же узнала, что такое радость. Многие простые вещи она принимала как драгоценный подарок и даже не заметила, как они стали для нее источником детской радости, — будь то глоток свежего воздуха или вкус простого сыра, который казался прекраснее самого изысканного ужина.

К несчастью, то, что только укрепило силы Леонии, сработало, как хотел того Жан-Поль, на остальных. Мрак и грязь, сырой холод в погребе, хотя было лето, подточили силы мамы и Франца. Сначала ослабел Франц. Слезы заволокли глаза Леонии, и она опять принялась шагать. Она сделала все возможное, чтобы спасти его, придумывала сказки и игры, пытаясь развеселить и заставить жить, но не в ее силах было спасти Франца и маму.