— Вась, ну что же ты шалишь, — тихо сказал Алеша, беря его за повод и ведя с плаца, — девочку напугал, а ведь она могла упасть и что-нибудь себе сломать. Зачем ты так с ней?

Василий лишь вздохнул и послушно шел за Алексеем, осознавая всю правоту слов того, но зная, что ничего не может с собой поделать и опять поступит точно так же со следующим желающим на нем покататься. А сейчас, с видом послушного ишачка, он брел за Лехой, который, выведя его с плаца, быстро запрыгнул в седло и направил его на скаковой круг. Василий знал, что сейчас они, выйдя на этот круг, сделают по нему хороший резвый галоп, так сказать, чтобы он "выпустил пар" и уже потом конь не шалил под слабыми всадниками.

Леша чувствовал на себе взгляды девчонок, сидящих на лошадях, и той заплаканной девочки, ведь в глазах их он был героем, после того, как смело сел на такую строптивую, по их мнению, лошадь. Ему было приятно чувствовать на себе эти взгляды. Видеть, как девушки восхищенно смотрят на него и потом смущенно прячут глаза, когда он смотрел на них с седла присмиревшего Василия. Да он и сам смущенно опускал глаза. Он вообще смотрел всегда на девушек робко, и как только они чувствовали на себе его взгляд, он сразу отворачивался, смущаясь и не зная, как дальше поступить. В свои шестнадцать лет он вдруг осознал, что как-то по-другому стал воспринимать девчонок. Раньше он на них и внимания не обращал, да и какой нормальный парень будет водиться с девчонкой? Вот другое дело его друг Генка и их компания, как говорит его бабушка — оболтусов. С ними ему было интересно, и он и предположить не мог, что когда-нибудь так будет хотеть внимания к себе какой-то девчонки. Хотя он и не понимал, зачем? Но ему было приятно, когда они вот так восхищенно на него смотрят.

Проехав по асфальту до скакового круга и слушая цоканье копыт коня под собой, он отвлекся от мыслей о девушках и странного чувства внутри себя, возникающего при этих мыслях, и переключил свое внимание на Василия.

— Вась, мож у тебя что болит? — Леша нежно повел рукой по его шее. — Ты скажи, если так… я тогда гнать не буду, поговорю с Раисой… она тебя поставит на пару дней передохнуть, с работы снимет.

Василий опять вздохнул, понимая, что ему ответить нечего, а вот увидев перед собой ровное пространство уходящего вперед скакового круга, он захотел почувствовать свободу полета и стал нервно приплясывать на месте ногами. Этим он давал подсказку своему всаднику, что ничегошеньки у него не болит, просто он очень хочет бежать вперед, вдыхая в легкие этот свежий осенний воздух.

— Ох, Василий, — Леша чувствовал под собой нетерпение коня, — ну, ты сам напросился…

Алексей привстал на стременах, сделав упор в колено, и отдал повод ровно настолько, чтобы конь ощутил, что можно… и Василий, поняв это, с места рванул вперед. Они понеслись, и только песок вылетал из-под копыт, а солнце слепило своими бликами глаза и этот воздух пьянящей свободы. Они дышали ими вместе, всадник и конь, и они были счастливы, летя над землей, обретая крылья…

Потом, уже шагая, Василий старался восстановить дыхание после такой скачки и слушал, что ему говорит Леша. Он знал, что Алеша любит с ним поговорить, и он всегда его внимательно слушал, ему было интересно все, что тот рассказывает. Василий водил ушами и изредка фыркал, как бы говоря, чтобы Леха продолжал, что он его слушает.

— Знаешь, Вась, я завтра на соревнования еду. На Тохе прыгать буду. Там сначала маршрут метр, а потом метр двадцать. Петрович дал добро, и я два маршрута поеду, главное не облажаться, — Алексей задумчиво погладил шею коня.

Василий вздохнул, понимая его тревоги. Он и сам раньше прыгал и не только метр, он и сто шестьдесят прыгал, да вот только тогда он безотказный был, а те, кто на него садился, хотели побед, и он приносил им медали, а потом его ноги стали отекать и болеть… И вот тогда врачи пришли к выводу, что чрезмерная нагрузка на суставы привела к необратимым последствиям и его списали в прокат. Хорошо, что не на колбасу… он ведь знал судьбу тех, кто не мог больше быть в спорте… Ему повезло, и вот он теперь катает на своей спине начинающих и иногда шалит, вспоминая свое прошлое и то, что раньше он был чемпионом, и им все восхищались, а сейчас он лишь прокатская кляча, как сказал о нем Петрович. Наверное, только Леха со своей светлой душой так по-доброму к нему относится. Вот за это он его и любит, и он никогда не позволял себе взбрыкнуть под ним или повести себя с ним плохо. Он ведь знал, что сейчас, придя на конюшню, Лешка, несмотря на то, что ему нужно бежать домой делать уроки, будет заниматься им. Расседлает, отведет в мойку, смоет с него грязь, потом разотрет его больные ноги разными пахучими мазями и забинтует на мягкие ватники с бинтами. И только потом поставит в денник и еще проверит, чтобы у него было там сено, да и морковкой угостит, стащив ее из кормовой для него.

* * *

После такого активного дня, проведенного сначала в школе, а потом на конюшне, Лешка дремал в электричке, которая ехала в сторону его родной станции Рабочий Поселок. С Беговой до его дома ему было ехать минут двадцать с небольшим. Обычно он это время тратил на выполнение домашнего задания, но сейчас его клонило в сон. В электричке народу было мало, только те несчастные бедолаги, которые припозднились, и теперь, сонные, сидели на обшарпанных лавках, между которых валялся мусор и бутылки. Очередная шумная компания прошла насквозь их вагона, ища тех, к кому можно придраться с целью выпросить сигареты или просто развлечься перебранкой, чувствуя свою силу в стае, так как их было человек восемь.

Проходя мимо спящего Алексея, они бросили на него взгляд, но все же прошли мимо. Они часто видели этого странного паренька, вечно сидящего с учебниками, и уже привыкли к нему. Да и вид этого щуплого бедно одетого мальчишки наталкивал на мысли о том, что и отобрать-то у него нечего, кроме пары тетрадок, в которых он всегда что-то писал, а вот сейчас спал, и тетрадка, так трогательно и беззащитно раскрывшись, лежала на его коленях.

Алексей чуть было не проспал свою станцию и в последний момент спрыгнул на платформу, где в это время было безлюдно, и только ветерок гнал по асфальту рассыпавшийся из перевернутой кем-то урны мусор. Хорошо, его дом был недалеко от железнодорожной станции.

На улице в это время уже не было прохожих. В их неблагополучном районе граждане старались раньше попасть в свои жилища и уже так поздно не выходить из дома, во избежание разных неприятных ситуаций. Но Леша был мыслями в завтрашних соревнованиях, и поэтому не видел ничего. Он шел по темной, слабоосвещенной улице, думая о Тохе и о маршруте на соревнованиях, по которому он будет проходить, преодолевая препятствия. И то, как он заведет коня на очередной барьер и, подведя по центру, сожмет шенкелем, давая ему подсказку, что пора прыгать… и Тоха, почувствовав ноги Алеши, сжимающие его бока, оторвется от земли и прыгнет через препятствие…

Алеша открыл скрипучую дверь своего подъезда, в нос сразу ударил резкий запах мочи котов и затхлости помещения. Дом был старым, типовая четырехэтажка, и пах он весь старостью и котами, но это был запах его дома, который он помнил еще с детства и который стал для него родным. Так пах его дом, в котором он жил. Пройдя практически на ощупь до своего третьего этажа, так как лампочка на все этажи была только одна, да и то тусклая, а остальные вечно разбивали или пьющие соседи со второго этажа выкручивали их и продавали, пополняя тем самым свой бюджет. Наконец, добравшись до своей двери, он нащупал ключ от квартиры в кармане куртки и обрадовался, что с первого раза попал им в замок, при том, что ничегошеньки не было видно. Тихо провернул ключ и попытался так же тихо открыть дверь, но она предательски заскрипела…

Домой он пришел уже в первом часу ночи. Бабушка как всегда не спала, дожидаясь его возвращения.

— Леша, ну почему так поздно? — Варвара Петровна, сурово взглянув на него, пошла на кухню разогревать ему борщ и второе, — все это твои лошади… из-за них ты торчишь на этой конюшне.

— Бабуль, не ругайся. Я завтра на соревнования еду. Мне Тоху… Бадминтона дали. Представляешь, я на нем прыгать буду, — Алеша торопливо мыл руки, вдыхая ноздрями запах разогреваемого борща. За весь день он поел лишь в школе скудный школьный завтрак, и на конюшне толстая Машка поделилась с ним сваренными макаронами, и то, поскольку он пришел поздно, то макарон осталось буквально на дне кастрюли.

— Аккуратней ты с этими конями… переживаю я за тебя…

— Не переживай, — Леша обнял бабушку, зная, что хоть она и говорит все это строгим голосом, но действительно сильно за него переживает. Ведь после того, как его мама уехала со своим финном заграницу, они остались одни. Совсем одни…

— Ешь не спеша и жуй, — пробурчала Варвара Петровна, видя, как ее внук набросился на еду. — И когда ты уже свои лохмы отстрижешь?

Варвара Петровна смотрела, как Лешка жадно заглатывает горячий борщ и убирает спадающие ему на лицо и мешающие есть прямые светло-русые пряди волос, которые он постоянно убирал за уши. А сейчас, после того, как он снял шапку, они в беспорядочном хаосе лежали на его голове. После трех месяцев лета он так и не подстриг их.

— Бабуль, да я же их в хвост резинкой затягиваю и под кепку прячу, кому они мешают?

— Это на своей конюшне ты так ходишь, а в школе? Неужели учителя ничего не говорят?

— Говорят… — Алексей вспомнил очередной выговор от классной руководительницы за его, как она выразилась, непотребный вид. — Мне так удобнее, не хочу я их стричь, а то каждый раз на парикмахера деньги тратить придется…

Заглатывая очередную ложку борща и ощущая его обжигающий, но такой неземной вкус, ответил Леша, опять убрав выпавшую из-за уха прядь волос.

— Да уж, мать твоя совсем там со своим финном забыла про нас… эх Лизка, беспутная… такого сына бросила… а у меня только пенсия и подработка… и то не очень денежная. Хоть бы она денег прислала…