Оставшаяся сторона zócalo вмещала в себя местное отделение «Банко де Коммерсио»[9], полицейский участок, единственную в Хикилиско аптеку и почту.
На самой zócalo, под деревьями, искусно подстриженными в форме высоких сосновых шишек, усевшись на ажурные железные скамейки, сутулились старики. Влюбленные неспешно прогуливались по площади, дети устраивали возню на траве, а мальчишки-чистильщики обуви зазывали клиентов. Два длинноволосых американца расположились на скамье напротив эстрады для оркестра: греясь на солнце, они вытянули ноги, и открытые кожаные сандалии — huaraches — открывали взору их грязные ступни, а глаза мужчин были неподвижны и тусклы.
Звон колоколов в соборе возвестил вечерню, и, словно отвечая на какой-то тайный сигнал, целые полчища черных птиц спикировали на площадь — листья деревьев многократно усилили шум их крыльев, весь воздух завибрировал от агрессивного клекота. Старики, влюбленные, мальчишки-чистильщики — все поспешно покинули прикрытие деревьев; два американца остались на месте и были бомбардированы птичьим пометом.
Колокола разбудили Формана. Некоторое время он лежал совершенно без движения, усиленно пытаясь определиться во времени и пространстве. Вечерня. Хикилиско. Дженни. И кровать, в которой он лежит, — его собственная. Внезапный панический страх немного отступил, и он зажег сигарету, с трудом приняв сидячее положение. Сквозь жалюзи пробивался серо-голубой свет, а кондиционированный воздух приятно охлаждал кожу. Он обследовал обильно заросшие щетиной щеки и дал себе слово побриться еще до вечера.
На полу, рядом с кроватью, стоял стакан с мескалем[10]. Он одним глотком выпил его, резко втянул воздух, чтобы ослабить крепость напитка, и осторожно установил пустой стакан на свой живот, приспособив его в качестве пепельницы.
Когда сигарета была докурена, Форман энергично спрыгнул с кровати, — мускулистый мужчина, хотя и несколько располневший за последнее время в талии, все еще находился в хорошей форме. Узкие бедра, правильной формы ноги, изящная вялость движений, ссутулившиеся плечи и напряженный поворот головы. Выражение зеленых глаз на вытянутом костистом лице также выдавало какую-то настороженность, как будто мужчина охотился за чем-то полузабытым и одновременно боялся найти это.
Жжение в горле, вызванное мескалем, возобновилось.
— Соль, — хмуро проворчал он. — Где соль?
— В шкафчике с лекарствами, — ответил сонный голос, исходивший со стороны кровати.
— Глупо. Зачем хранить соль в ящичке с лекарствами?
— Ну и что, Форман?
Он отправился в ванную и разыскал в аптечке соль. Высыпав немного белого порошка на ладонь, Форман лизнул его — пламя, бушевавшее в его горле, начало затухать, и мужчина вернулся в комнату.
— В этом доме следует все переделать, — объявил он.
Девушка на кровати села. Она была стройной азиаткой с длинными, ниспадающими до самой талии волосами и маленькими смуглыми грудями.
— Ты вечно рассуждаешь об обустройстве своей жизни, Форман, но никогда ничего не делаешь для этого. Неужели тебе в голову не приходила мысль, что ты просто очень неорганизованный человек?
— Мескаль — угроза для физического благополучия мужчин. И настоящая погибель для все время говорящих правду вслух женщин.
Она подтянула колени и принялась расчесывать волосы.
— Чего же ты пьешь эту отраву?
— Совершенно верно, Дженни. Начиная с сегодняшнего вечера я снова перехожу на пульке[11]. Она дешевле, да и глотается не в пример легче.
Дженни состроила гримасу и поднялась с кровати. Обхватив ее одной рукой, он привлек девушку к себе, прижался губами к ее животу, впиваясь в крепкую теплую плоть.
— Еще, прошу тебя. Еще…
Форман наклонился ниже и поцеловал ее, шумно вдохнув в себя воздух.
— В том, как ты пахнешь после занятий сексом, есть что-то такое… оно будит во мне зверя.
— Дегенерат, — ответила она.
— Это как китайская еда. Через час ты снова голоден.
— Расист, — бросила она, отправляясь в ванную комнату.
— Желтокожая угроза! — крикнул он ей вслед.
— Мао Цзэдун über alles[12]…
Он зажег еще одну сигарету и прислушался.
— Просто здорово, Дженни. Эти звонкие струи, вытекающие из тебя.
— Форман, ты самый пошлый варвар, которого я когда-либо знала.
— А ты самая невежественная женщина, которую когда-либо знал я. Ты провалилась на экзамене по биологии? Несмотря на это, тебе стоит поразмыслить. Возьмем, например, бесхитростную и простодушную малышку, маленькую девочку, столь естественно пускающую свою струю в водичку. А вот ты, взрослая женщина, и ты хочешь писать — так что писай себе на здоровье! Кому нужны все эти застенчивые ухищрения вроде спускания воды для того, чтобы заглушить звук! Такой очень по-человечески естественный подход к проблеме, должен тебе сказать. Благотворный. Природный. Политически прогрессивный. Ты даже и не подумала закрыть дверь. Ты совершенно, просто абсолютно права.
— Только одна вещь сейчас не дает мне покоя, Форман. Сказать какая?
— Валяй!
— Какими словами тебя напутствовала твоя самка-психоаналитик перед тем, как ты ложился с ней в постель?
— «Приноравливайся и соответствуй, — говорила она мне. — Будь в форме». Что за чушь! Я не хочу приноравливаться. Я хочу сочетаться.
— И с чем же, скажи, пожалуйста?
— Что за паршивый вопрос! Понятия не имею, с чем. Иногда у меня возникает такое ощущение, словно какой-то юродивый паломник пытается обрести истинную веру, надеясь что это поможет ему разгадать для меня некую тайну.
— Какую тайну?
— Если бы я знал, я бы разгадал ее сам. Еще там. Там, где она скрыта. Психоаналитик объяснила мне, что я несерьезно отношусь к тому, чтобы стать лучше. А я в ответ ей заявил, что думаю, будто «лучше» может означать «хуже», а она сказала, что я впустую трачу свои деньги, но она с удовольствием послушает меня и дальше. Эта психоаналитик сделала на мне целое состояние.
— Она права, ты недостаточно серьезен. Особенно в том, что касается твоей работы.
— Какой еще работы?
— Твоей писательской работы.
— А, да, вспомнил. Чтобы серьезно относиться к литературной работе, необходимо самопожертвование и преданность своему делу, как у истинного художника. А может, я и вовсе никакой не художник. Или, может, вся моя жизнь является художественной экспрессией. Подумай об этом, Дженни. Возможно, ты являешься важной составляющей произведения высокого искусства. Изумительный мазок кисти. Великолепно написанная и сыгранная музыкальная композиция. Нежная поэтическая строка. Для меня все это — ты, Дженни.
Она появилась в дверях ванной комнаты.
— Ты не видел моих трусиков?
— Разве ты не слышала, что я сказал?
— Я слышала. — Дженни опустилась на колени и заглянула под кровать.
— Ну?
— Я для тебя просто важная составляющая своей задницы, только и всего. — Она встала, держа в руке свои трусики.
— Не разрушай этого, — тихо произнес он. — Создание мое, не разрушай выстраданного мной. Знаешь ли ты, что сказал Иаков, когда боролся с ангелом? — «Я не отпущу тебя, пока ты не благословишь меня».
— С каких это пор ты ударился в религию, Форман? — Она надела трусики и быстро скользнула в свое платье.
— Мой ангел, это жизнь, — ответил он, — хоть у нее и чертовски неважно выходит играть ту роль. Прости, странный какой-то у нас вышел разговор…
— Возвращайся в Штаты. Эта роль изгнанника не для тебя. Уезжай домой, Форман.
— Иди ты в жопу, Дженни, — приветливо заметил он. — Дом там, где находится твое сердце.
— И где же находится твое сердце, Форман?
Она еще не успела договорить, как на Формана волной накатилось это воспоминание. Внезапный бросок назад во времени, к тем дням, когда он был женат на Лауре, ощущение той жизни. Постоянное всепроникающее желание, которое никогда не ослабевало и никогда не иссякало, не в силах найти полного удовлетворения. Наслаждение ее плотью было подобно падению в бездонную пропасть — ею можно упиваться вечно, исследовать вечно, никогда не повторяясь и никогда не уставая, а сексуальная энергия, которую несла эта плоть, была способна до последней капли вымотать десять обыкновенных мужчин. Да какое там десять — сотню! Тысячу! Вот она лежит на кровати, вытянувшись всем своим загорелым телом на белых простынях, вот она изгибается в блаженном забытьи, требуя все больших усилий от своих любовников, вот она уничижает мужчину, вот она поднимает его ввысь, вот она погружает его в нежные потаенные места своего бронзового от загара тела, облекая густым смешанным ароматом секса, и мочи, и пота. О, Господи, что за ненавистная сука.
Дженни поцеловала Формана в щеку.
— Заходи ко мне попозже.
— Мне нужно немного поработать.
— Хорошо, поработай немного. А потом заходи, когда снова захочешь попробовать китайскую кухню.
— Adiós[13].
— Чао.
Форман закончил абзац, прочитал его и вырвал лист из пишущей машинки. Потом попробовал еще раз. В мрачной сосредоточенности прочитал снова. Что бы он ни хотел выразить, получалось совсем не то. Он смял страницу в комок и отбросил его в сторону. Машинка проглотила еще один чистый лист бумаги, и он быстро застучал по клавишам.
«Кто побуждает тебя писать?»
— Я сам, — ответил он.
«С чего ты взял, что можешь написать роман?»
— Мысль об этом, возникшая в темных глубинах жестокой депрессии, должна стать выходом из нее.
«Выхода не существует.»
— Дешевое философствование не в состоянии заменить выпивку.
«Пол Форман — наемный писака, составитель бойких текстов для телерекламы и ловкий режиссер рекламных роликов.»
— Человек не может жить только для того, чтобы тратить сорок тысяч американских долларов.
"Акапулько" отзывы
Отзывы читателей о книге "Акапулько". Читайте комментарии и мнения людей о произведении.
Понравилась книга? Поделитесь впечатлениями - оставьте Ваш отзыв и расскажите о книге "Акапулько" друзьям в соцсетях.