Сделав несколько кадров, принялся оттирать надпись. Буквы были большими, широкими, в некоторых местах к дерматину даже прилипли какие-то кусочки, похожие на сгустки крови. Ясень отковырнул один из них, задумчиво помял, потом понюхал, удовлетворённо усмехнулся и принялся отмывать дверь. Когда он вернулся, Лёлька уже маялась в коридоре, не в силах оставаться одна на кухне и не смея выйти на лестничную клетку.

– Что? – спросила она несчастным голосом.

– Печёнка.

– К-как печёнка? Какая печёнка? – Ольга уставилась на него с таким недоумением и ужасом, что он с трудом сдержался, чтобы не чмокнуть её в кончик хорошенького носа, как делал раньше.

– Говяжья. Или телячья. А может, свиная, – я в печёнках не очень разбираюсь.

– О господи! А я думала, кровь, человеческая! Это ужас какой-то…

– Лёль, что происходит?

Она прошла на кухню, села за стол и поманила его, он пристроился напротив. На весёлой скатёрочке с узором в виде кофейных зёрен и листочков стояли вазочки с печеньем, вафельными трубочками и земляничным вареньем. Ольга протянула ему полулитровую чашку, в которую до самых краёв был налит крепчайший чёрный чай. Сергей грустно улыбнулся:

– Ты помнишь мои пристрастия?

– Конечно, я всё помню, – кивнула она и тоже улыбнулась, просто и спокойно, будто это и не они вовсе полчаса назад ругались в машине.

Он помолчал, сделал несколько глотков и блаженно закрыл на минуту глаза. На этой маленькой кухне ему всегда было очень уютно и хорошо. Даже когда ещё вместо модного гарнитура с современной плитой и посудомойкой здесь стояли старые шкафы и вода капала в эмалированную раковину с потёками ржавчины. Они все, дети инженеров, работников умирающей «оборонки», тогда жили бедненько и почти впроголодь. Да в конце восьмидесятых – начале девяностых почти вся страна жила так. Поэтому бедность не шокировала, а уж молодости, как известно, всё по плечу.

Ольга молчала, грустно водя тонким пальцем по кофейным зёрнам на скатерти, и смотрела в темноту за окном. В стекло стучал дождь, и из небольшого музыкального центра, стоявшего на холодильнике, Александр Иванов пел про московскую осень.

«Очень в тему», – подумал Ясень и снова спросил:

– Лёль, что происходит?


Человек на лестнице был в бешенстве. Так всё хорошо получилось, так складно. Она была уже готова. И тут такая незадача. Думал чуть-чуть ещё потянуть, чтобы уж точно дошла до нужной кондиции. А оказалось – опоздал. Чуть-чуть бы пораньше, на пару минут…

Откуда принесло этого шкафообразного питекантропа? По лестнице он взлетел на четвёртый этаж с невероятной скоростью, будто боялся за неё. Что ему нужно было? И почему недотрога Ольга вдруг кинулась к нему на шею, словно он был её последней надеждой на спасение?

Да ещё теперь они заперлись в квартире и совершенно непонятно, что там происходит. Войти, что ли? Только вот Ольге не надо знать, что у него есть ключи от её дома. Иначе всё сорвётся. Да уже почти сорвалось, во всяком случае, первый тайм проигран почти всухую. И всё из-за этого амбала. Вся долгая подготовка теперь псу под хвост!


– Серёж, я ничего не понимаю. Но явно что-то происходит. – Ольга устало потёрла виски и обхватила обеими руками чашку – грелась. Она часто мёрзла и совершенно не могла мириться с его манерой зимой и летом спать с распахнутым настежь окном. Из-за этого они тоже ругались.

Они вообще под конец ругались из-за всего. Иногда ему казалось, что у них нет абслолютно никаких точек соприкосновения. То есть совершенно. Но он всё равно любил её так, что буквально дышать не мог, если её не было рядом.

Иногда Ясеню казалось, что именно про них были придуманы слова «вместе плохо, а врозь невозможно». Потому что Лёлька тоже скучала по нему страшно. И когда мальчишек их курса отправили на военные сборы в Лиски, под Воронеж, она умудрилась за месяц написать ему ровно тридцать пространных писем. В первую неделю отправляла по почте, а после, опасаясь, что не успеют дойти, складывала в коробку, которую отдала ему, когда он уже вернулся. И он потом полночи читал эти письма, а она спала рядышком. И Ясенев, до неприличия влюблённый в свою жену, тихонько целовал её в нежный висок с бьющейся жилкой. В одном из писем было стихотворение. Он даже не сразу понял тогда, что это она сама, в жизни не сочинившая ни строчки, написала ему коряво, но искренне:

Не дай мне бог остаться без тебя,

Страшней для любящего сердца нет потери.

Хочу прожить всю жизнь, тебя любя,

Деля с тобой мгновенья, дни, недели…

А через год она подала заявление на развод. И он согласился. Оба они, что ли, тогда с ума сошли?


– Что ты не понимаешь, Лёль? – вынырнул он из горьких воспоминаний.

– Вокруг меня заварилась какая-то каша, а откуда ноги растут, я никак не могу понять. Давай я тебе расскажу? Ты всегда умел разобраться в самых сложных вещах.

Он и вправду умел, но даже если бы был глуп как пробка и знал об этом, то всё равно слушал бы её только для того, чтобы слышать и видеть.

– Всё началось, пожалуй, весной… – она заговорила медленно, будто глядя в себя. – Да. Точно. Около полугода назад. Во всяком случае, тогда я это заметила. Мне показалось, что за мной следят.

– То есть как? – безгранично изумился Ясень.

– Ну, вот так. Ты же знаешь, я вообще-то мало того что близорукая, так ещё и рассеянная. Поэтому у меня есть подозрение, что я заметила наблюдателей гораздо позже, чем они появились. А может, они сначала были осторожнее, а потом поняли, что я, – она невесело усмехнулась, – девушка не самая внимательная. Ну, и обнаглели. Прятаться перестали. Несколько раз я замечала парней, которые меня явно вели от дома до работы и куда бы я ни пошла. Машины одни и те же на глаза попадались. Они, наверное, думали, что такая тетёха, как я, в марках автомобилей уж точно не разбирается. Они ж не знали, что я два года была твоей женой и ты меня всему научил. Вот машины и не меняли особо. Но только я стала всерьёз напрягаться по этому поводу, как они пропали. Я уж подумала, что мне всё померещилось. Только вот потом началась и вовсе какая-то неразбериха.

Сергей слушал внимательно, и она благодарно улыбалась ему иногда, грустно вздыхая.

– Неделю назад разбили витрину моей «Феи».

– Какой феи? – не понял Ясень.

– Ах да, ты же не знаешь, наверное. Я накопила денег и открыла небольшой цветочный магазинчик. Здесь, в Реутове, у станции. Дело неожиданно пошло. Потом ещё один, в Томилине. Теперь подыскиваю помещение в Железке. Называются мои магазинчики «Фея цветов». И вот разбили витрину в Реутове.

– Ну, это может быть случайностью, – мягко заметил Сергей. Ему не хотелось, чтобы она решила, что её неприятности кажутся ему мелочью.

– Конечно, я так и подумала поначалу, – кивнула Ольга, – но на следующий день краской из баллончика залили все стёкла в Томилине. Вряд ли это совпадение, ты так не считаешь?

– Да, не похоже.

– Вот и мне так кажется. Хотя милиция считает, что это мой параноидальный бред. Или конкуренты. Только ведь и это не всё. Значит так, началось всё в прошлый четверг, а в субботу я получила письмо…

Она встала, с полки над плитой достала конверт и протянула его Сергею. Тот осторожно открыл его и вынул листок. На нём цветными весёленькими буквами разных размеров и очертаний, вырезанными из каких-то журналов, было набрано:

ЭТО ТОЛЬКО НАЧАЛО. БЕРЕГИСЬ!!!

– Ух ты, аж три восклицательных знака! – восхитился Ясенев и, аккуратно сложив письмо, убрал его обратно в конверт. – Какие эмоциональные недоброжелатели. Об этом ты в милиции говорила?

– Нет. Без толку.

– Так. Дальше что?

– Дальше моей машине прокололи все четыре колеса, взломали ворота отцовского гаража и до смерти напугали продавщицу моего магазинчика здесь, в Реутове, позвонив по телефону и сказав, как она утверждает, загробным голосом: увольняйся, твоя хозяйка всё равно скоро сдохнет! И всё это за несколько дней.

– Весело, – покачал головой Сергей.

– Куда уж веселее. А сегодня вот что, – она махнула рукой в сторону входной двери.

– Я всё стёр, Лёль, не волнуйся. И теперь ты не одна. Разберёмся. Я тебя в обиду не дам.

– Серёж, – он даже вздрогнул, так тепло и ласково это прозвучало, – ну зачем тебе мои проблемы? Ты прости, я на тебя всё вывалила. Но мне теперь получше, и я как-нибудь сама в них разберусь. Ладно?

– Неладно. Лёль, ты можешь думать обо мне всё, что хочешь, но бросить тебя одну вот сейчас я никак не могу. Ты же знаешь, я друзей в беде не бросаю.

Она знала. Она так хорошо это знала, слишком хорошо. Это-то и была основная причина, из-за которой она тогда, девять лет назад, подала на развод.

Москва и Подмосковье. 1987–1992 годы

Он действительно был идеальным другом. Из тех, кто считает, что дружба понятие круглосуточное. Сначала ей это нравилось и даже вызывало чувство, больше всего похожее на восторг. Но потом оказалось, что в семейной жизни эта его готовность мчаться на край света по первому зову друзей, или тех, кого он считал ими, очень мешает. А этих самых «друзей» у него было так много, что времени для неё, жены, просто не оставалось.

Сама она была убеждена, что друзей много быть не может, и пыталась внушить мужу, что и у него настоящих, близких, верных друзей двое – Паша Рябинин и Олег Грушин, ну, может, ещё один их однокурсник, Влад Серафимов. Серёга не соглашался. Пашку, Олега и Влада он любил, но и другим отказать не мог. Стоило кому-то сказать сакраментальное «ты ж мне друг, мне больше не на кого рассчитывать», как он бросал всё на свете и нёсся выручать.

Много раз Ольга оставалась ночами одна. Случалось, что он, выйдя в магазин за хлебом, звонил ей через сутки откуда-нибудь из Могилёва и сообщал, что с ним всё в порядке, но вот Васе (Пете, Вите, Коле – и далее по телефонной книжке) срочно понадобилась его помощь, и поэтому он вернётся через пару дней.